Трудное место. Анна Бондарь: архитектура Верховной Рады и демократия Майдана

Вполне понятно, почему депутаты британского парламента недовольны своим неоготическим дворцом, ведь современные принципы работы и коммуникаций сильно отличаются от традиций XIX в. А вот насколько морально устарело здание Верховной Рады Украины, спроектированное Владимиром Заболотным в 1936 г.? Как влияют интерьеры и планировка украинского парламента на эффективность работы парламентариев? Пытаемся разобраться в этом вопросе с архитектором и народным депутатом Анной Бондарь, а также выясняем, как создать идеальное пространство для протестов.

PRAGMATIKA.MEDIA: Спикеры конференции «Парламентские здания», организованной Лондонской архитектурной школой Bartlett, рассказывали о том, что большая часть важных вопросов решается не в сессионном зале, а в неформальных пространствах, в том числе в так называемых кулуарах, поэтому их качество напрямую влияет на работу парламента. Какие пространства для неформального общения есть в распоряжении украинских депутатов и насколько они подходят для коммуникаций, small talks и более серьезных контактов и обсуждений?

Анна Бондарь: В здании Верховной Рады довольно много кулуаров. Прежде всего это открытые фойе вокруг основного зала. Я не могу сказать, что это удобное место для каких‑то обсуждений. Там здороваются, поддерживают социальные контакты. Ты фиксируешь свое присутствие там, фиксируешь момент уважения к коллегам. А вот обсуждения происходят в отдельных закрытых помещениях. Но я не могу сказать, что они настраивают на глубокую работу или доверительный разговор, скорее, на формальное принятие решений. Там есть большие конференц-залы с бесконечными овальными столами, когда ты практически не видишь человека, сидящего на другом конце. Или есть узкие длинные комнаты, которые полностью занимают длинные столы. Но нет уютных помещений, более приближенных к квадрату, где можно удобно расставить стулья или установить круглый стол. Я не знаю точно, чем именно руководствовался Владимир Заболотный, планируя множество длинных узких комнат-пеналов, но предполагаю, что на типологию пространств повлияла идеология: обычно в торце стола сидел представитель партии и приказывал, что надо делать. Остальные соглашались.

Верховная Рада Украины. Построена в 1939 г. по проекту Владимира Заболотного. Реконструкция — 1948–1945 гг., реконструкция кинозала — 1998–1999 гг., реставрация — 1985 г., реставрация купола — 1918 г. Фото: Андрей Ветошкин

P.M.: То есть эти пространства заведомо не проектировались под равноправный диалог?

А. Б.: Точно нет. Я не нашла там ни одного помещения, приближенного к квадрату. Как архитектор я понимаю, что квадрат — наиболее удачная планировка для комфортной среды. Как бы ты ни старался создать более или менее неформальную обстановку в узких кабинетах — это невозможно. Когда мы сначала пытались писать Закон о столице прямо в Раде, то не могли найти подходящего помещения. Нам выделили длинную комнату, полностью занятую столом, и мы, сидя в рядочек, пытались что‑то делать. А это физически неудобно.

P.M.: А что насчет какого‑то уютного кафе или лаунж-зоны?

А. Б.: О, у нас там есть столовая. Она состоит из двух частей. Одна более открытая — это типичная столовая, а вторая — закрытая, зеркальный зал. Там уже обслуживают официанты. И все узкие обсуждения обычно происходят в Зеркальном зале. Когда несколько человек собрались, что‑то обсудили и разошлись.

P.M.: Каких именно функциональных пространств вам остро не хватает?

А. Б.: Остро не хватает малых конференц-залов с гибкой структурой. Но, пожалуй, основной раздражающий фактор — это бесконечные транзитные коридоры. Здание Рады соединено множеством разных коридоров и подземных ходов с помещениями комитетов, а они, в свою очередь, соединены переходами с другими зданиями. И чтобы куда‑то попасть, надо несколько раз спуститься-подняться-спуститься, а прямого прохода нет.

Для того чтобы сделать здание Верховной Рады полностью доступным, ремонта недостаточно — необходима полноценная реконструкция

Естественный свет поступает в сессионный зал ВР сквозь стеклянный купол и витражный плафон диаметром 16 м. Фото: wikipedia.org

P.M.: Кстати, насчет подъемов и спусков: как обстоят дела с инклюзивностью? Сразу после выборов грянул скандал из‑за того, что парламентский зал был недоступен для депутатов с ограниченной мобильностью. Что‑то исправили?

А. Б.: Для того чтобы сделать здание Рады полностью доступным, ремонта недостаточно — необходима полноценная реконструкция. Единственное, что появилось — подъемник из столовой в фойе пленарного зала.

P.M.: Уровень работоспособности, договороспособности и эффективности парламента зависит не только от планировки пленарного зала, но даже от способа рассадки. Во многих парламентах обсуждают идею о том, чтобы рассаживать депутатов не по фракциям или партийным блокам, а вперемешку, рандомно. Возможно, это повысило бы ответственность каждого из депутатов, ну и обмен мыслями и идеями шел бы интенсивнее. Как вам такая идея?

А. Б.: Рассадкой депутатов занимается комиссия, которая собирается после созыва нового парламента. Руководствуются регламентом и потом согласовывают проект с фракциями. Как‑то договариваются. Сейчас монобольшинство сидит впереди, а за ними секторами — остальные фракции. Перемешать — это, конечно, интересная идея. С точки зрения психологии, возможно, оправданная, поскольку если ты находишься вне своего информационного пузыря, слышишь разные мнения, у тебя включается критическое мышление и ты начинаешь соображать, вдумываться. Но с политической точки зрения это невозможно. Если ты попадешь на чужое поле, то могут быть и провокации, и все что угодно. Это же политика — бои без правил. К тому же когда депутаты рассажены блоками, то результаты голосования легко визуализируются — сразу понятно, кто как проголосовал. Если весь зал на таблице окрашен в разные цвета — значит, мнения разделились, значит, вопрос очень спорный. Но главное — находиться среди единомышленников комфортно. Скажу честно — если бы меня посадили в ОПЗЖ, я бы не смогла там работать.

P.M.: А что думаете по поводу самого сессионного зала, насколько он комфортен?

А. Б.: Это очень сложное место для работы. Прежде всего там тесно. Даже несмотря на то что сейчас у нас на 25 депутатов с неподконтрольных территорий меньше, чем должно быть, — все равно нас очень много. В зале маленькие неудобные кресла, на которых сложно долго высидеть. Надо каждый час вставать и стоять или ходить. А хождение по залу — это, как сами понимаете, не очень хорошо.

Однажды я была в итальянском парламенте. Их зал-амфитеатр имеет крутой наклон, по такому не погуляешь. И правительственная ложа у них устроена не так, как у нас. Перед депутатами находится стол правительства. Все министры целый пленарный день работают в зале. Я спросила у экскурсовода, неужели они целый день сидят? А когда же они работают? Она ответила: «Так это же их работа — слушать депутатов». У нас члены Кабмина приходят в Раду всего на один час в пятницу. И все коммуникации между депутатами и министрами — в основном на бумаге.

Верховная Рада Украины — парадный вход со стороны Мариинского парка. Фото: Андрей Ветошкин

В Италии профильный комитет во время рассмотрения законопроекта выходит и рассаживается перед депутатами на лавке-полумесяце. То есть в самый важный момент перед тобой сидят все главные действующие лица: члены комитета, министры, спикер. Поэтому и архитектура программирует эффективность работы, и сама модель взаимодействия с комитетами и правительством тоже на нее влияет.

Ни один депутат в мире не способен прочитать и осмыслить все поступающие в сессионный зал законопроекты. Кто‑то бездумно опирается на решение фракции и просто голосует. Но если ты хочешь разобраться, то тебе необходимы консультации. Вот почему наши депутаты постоянно ходят по залу. А это и так очень нервное место. Потому что там очень громко.

P.M.: То есть в нашем сессионном зале еще и серьезные проблемы с акустикой?

А. Б.: У каждого в рабочее место вмонтирована морально устаревшая система «Рада», которую давно пора заменить. Там два динамика, из которых тебе в лицо орет выступающий у микрофона. Регулировка громкости есть, но она не работает. На некоторых местах разобрать речь докладчика мешает эхо, и тогда приходится пользоваться наушником. Плюс кто‑то кричит с места, кто‑то хлопает. Параллельно все ходят и разговаривают. И между собой, и по телефону говорят. После нескольких часов ты выходишь оттуда с раскалывающейся головой. Я думала, что после пленарных заседаний смогу читать какие‑то документы. Нет. Звуковая нагрузка очень сильная.

P.M.: Причина в каких‑то конструктивных просчетах по акустике?

А. Б.: Сложно сказать. В тишине всем будет слышно докладчика, даже если отключить ему микрофон. Так что, возможно, как раз акустика там хорошая, но проблема заключается во множестве разных громких звуков.

P.M.: Давайте попробуем выйти из зала на улицу. Есть ряд вопросов о пространствах для протеста. В разных странах разные традиции — как и где именно люди протестуют против действий власти и политиков. В странах с низким уровнем демократии протесты часто ограничивают, прежде всего лишая людей мест для собраний. Елки устанавливают или ярмарки разворачивают. А в России сейчас составляют список гайд-парков, то есть митинговать можно только в конкретных, правительством отведенных местах. Украинцам нужны специально отведенные места для митингов или собираемся рандомно, где захотим?

А. Б.: Когда я приезжаю в любой новый для себя город, то спрашиваю: а где вы собираетесь? В каждом городе есть одна, максимум две площади, где люди собираются целенаправленно для протеста. Чаще всего это площадь перед областной администрацией, городской или сельской радой. В Киеве место протеста против действий государства — это Майдан. Когда‑то майданы проводились на Софиевской площади в верхнем городе, что было обусловлено развитием Киева. На Думской площади не было места, особо не соберешься, Липки и Печерск были скорее военными поселениями, а на Подоле не было админзданий. И вся интеллигенция верхнего города собиралась возле главного городского храма и оттуда шла или в Думу, или на Печерск. С появлением Майдана Незалежности за ним закрепилась функция основного места для протестов. И так, по моему мнению, и должно остаться. Наша задача в том, чтобы площадь стала удобной для митингующих. А другие городские площади должны наконец‑то стать удобными для прогулок с детьми и отдыха. Хотя если люди вдруг неудержимо захотели выйти на протест, а Майдан перекрыт, — им не помешает ничто. Ни клумбы, ни лавочки, ни парк.

Палаточный городок на Майдане Независимости демонтировали лишь спустя несколько месяцев после Революции Достоинства — в августе 2014 г. Аэрофотосъемка: ©Yuriy Buriak (www.pizzatravel.com.ua)

P.M.: А как именно можно сделать площадь удобной для митингов?

А. Б.: Конкурсная практика — как всегда. В 2014 г. проводился конкурс идей Terra Dignitas, и тогда в номинации «Общественное пространство Майдана и ядра Киева» победил проект команды из Тайваня. Этот проект был направлен в будущее, и хотя его невозможно реализовать, он интересен своей концепцией. Архитекторы предложили создать, по сути, самое дорогое общественное пространство, засыпав площадь мелкой разноцветной гранитной фракцией, доставленной из разных областей, с разных карьеров Украины. Показать, насколько огромная страна и как много в ней жителей. Но очищать, перебирать, просеивать эту гальку очень дорого. Авторы концепции следили за нашей Революцией Достоинства и вспомнили девиз студенческой французской революции 1968 г.: Sous les galets, la plage, что можно перевести на украинский как «Під бруківкою пляж». Эти архитекторы были уверены, что наша революция решила главную проблему украинского общества и после такого кризиса кровопролития уже не будет. Они настолько поверили в это, что показали видение очень далекого будущего — чистого и красивого. И своей философской идеей завоевали первую премию.

P.M.: Этот проект не реализуем, потому что очень дорог или существует и другая причина?

А. Б.: Также потому что никто из нашей сегодняшней власти не готов идеологически к такому проекту. Я не уверена, что и горожане готовы. Протесты еще будут. Мы только на старте демократии. И здесь надо понимать, что само место стало настолько политизированным, что просто оградить забором и начать реконструкцию город уже не посмеет. Сначала нужны плотные коммуникации с государством и громадой. Надо объяснять всем и каждому, что и зачем будет происходить, что забор установлен не для того, чтобы лишить киевлян места для собраний, а как раз для того, чтобы его создать. Недавно в КГГА анонсировали ремонт Майдана. Но ремонтом здесь не обойдешься.

Если люди вдруг неудержимо захотели выйти на протест, а Майдан перекрыт — им не помешает ничто. Ни клумбы, ни лавочки, ни парк

Традиционное место протестов в Киеве — часть Майдана вокруг Монумента Независимости. Аэрофотосъемка: ©Yuriy Buriak (www.pizzatravel.com.ua)

P.M.: А что касается безопасности самого пространства, насколько этот аспект вообще обсуждался?

А. Б.: Аспект безопасности был вписан в техзадание. Другое дело, кто и как его решил. Украинские архитекторы больше были сконцентрированы на идеологии. Зарубежные — на пространственном решении. Самое главное условие безопасности площади — это ее безбарьерность. Никаких бордюров, лестниц, чтобы не упасть, не споткнуться, никаких острых ограждений. Мягкий уклон, чтобы стекала вода, нескользящее покрытие. Какие‑то достаточно простые вещи.

P.M.: То есть Майдан в его сегодняшнем виде крайне небезопасен?

А. Б.: Там множество перепадов по высоте, барьеров и ступеней. Это по‑хорошему все надо убирать. На том же конкурсе было предложение повысить уровень проезжей части между двумя участками площади, чтобы автомобили снижали скорость и останавливались, а пешеходы могли проходить, не спускаясь в подземный переход. Объединить это ныне разделенное пространство. Но нам с таким трудом дается каждый наземный переход, что в КГГА просто боятся еще и остановить машины на Крещатике.

Гостиница «Украина» замыкает пространство Майдана Независимости с южной стороны. Аэрофотосъемка: ©Yuriy Buriak (www.pizzatravel.com.ua)

P.M.: И в заключение хочется узнать, что для вас значит определение «демократичная архитектура»?

А. Б.: Прежде всего это архитектура, которая не давит визуально. Это здания, в которых ты чувствуешь себя человеком, а не муравьишкой. К примеру, Администрация президента в этом смысле очень тяжелое место. В узких и высоких коридорах ты себя чувствуешь как мышь в лабиринте, и это некомфортно. Еще одна характеристика демократичной архитектуры — это ее гибкость. Способность к трансформации. Если выбирать стиль, то это, пожалуй, модернизм во всех его проявлениях.

P.M.: Вкус архитектора понятен, но как быть, если сами жители предпочитают здания с колоннами?

А. Б.: Да главное не фасад, а чтобы люди внутри этого здания чувствовали себя в безопасности и могли себя проявлять. Но если ты хочешь влиять на архитектуру, то поступай на архитектурный факультет, учись и влияй. Улица никогда не выбирает внешний вид здания. Во всем мире это делают профессионалы.

 

/Материал опубликован на страницах #29 тома PRAGMATIKA.MEDIA/