Слава Балбек. О проекте «Молодість», сложных клиентах, «совке» и вкусовщине

Елена Панченко / Интервью /

Почему в новом киевском ресторане «Молодість» от balbek bureau не будет трамвая и ковров с оленями? Чем архитектор отличается от хорошего вина? Зачем дизайнеру слушаться клиента? Поговорили со Славой Балбеком о последних проектах, отношениях с заказчиком, ответственности архитектора и сохранении аутентичности исторических зданий.

PRAGMATIKA.MEDIA: Для начала расскажите о своем последнем громком проекте — киевском ресторане «Молодість». Как он изменился от первоначальной задумки до конечной реализации?

Слава Балбек: «Молодiсть» — это заведение одесского ресторатора Алекса Купера, который вместе с киевским коллегой Михаилом Бейлиным также открыл Kyiv Food Market. Оба ресторанных проекта находятся в одном из зданий бывшего завода «Арсенал». Философия «Молодості» изначально предполагает шутку, несерьезность. Это про громкую музыку, «Иванушки International». Там не стояла задача дизайна — нужно было создать атмосферу. Мы хотели достичь некого wow-эффекта и внедрили конструктивный элемент из промышленных контейнеров, где разместили бар. Хотя изначально планировали поставить трамвай, просто он туда не припарковался (улыбается). Но мы со своей стороны все так запроектировали, чтобы там был трамвай: рассчитали вес, договорились с трамвайным парком, усилили перекрытия в том месте, где он мог оказаться. Но все‑таки интерьер ресторана — это не совсем дизайн, а скорее функционал, на который влияет коммерческая машина продажи. В трамвае неудобно сделать посадку, она получается не такая эффективная с точки зрения гостей, сервиса и всего остального. А ресторан же выстраивается от обратного — польза, прочность, красота. Трамвай — это дискомфортно. А контейнеры — суперудобно.

Ресторан «Молодість» и Kyiv Food Market находятся в одном из бывших корпусов завода «Арсенал», построенном в конце XVIII в. Фото: Евгений Авраменко

Философия «Молодості» изначально предполагает шутку, несерьезность

Слава Балбек. Фото: Юрий Ферендович

P.M.: Не жаль было от трамвая отказываться? Все-таки действительно крутая идея.

С. Б.: У меня давно сложилось такое непростое отношение к контейнерам: мы начали и не закончили один контейнерный проект. Он как надкусанный пирог. И мы с Купером как раз давно мечтали сделать проект с контейнерами. Знакомы с ним, по‑моему, лет пять – и все время это обсуждаем. А тут, в «Молодості», у нас был 8‑метровый потолок, где можно было себе позволить все, что хотим. Естественно, мы туда приткнули этот контейнер — разобранный на 12 частей и собранный заново.

P.M.: А теперь с трамваем не останется незавершенный гештальт?

С. Б.: Ну это уже следующий будет проект (улыбается).

P.M.: Что получилось и не получилось в «Молодості»?

С. Б.: Мы достаточно долго старались придумать для нее образ. Для Купера вообще этот проект особенный. К таким специфическим для него проектам он относится скрупулезней, чем к остальным. И «Молодість» почему‑то так долго не выходила от нас. Мы пытались сделать подход — он не получался, делали планировку — она не «заходила», делали визуализацию — то же самое. А нужно было, чтобы она легла идеально лично для Купера, тогда все пойдет наилучшим образом и мы все станем двигаться по конкретному маршруту. И вот мы ему показывали зонирование, детализированные планировочные решения, делали визуализации — ну не «заходило». На каком‑то этапе я сел и просто нарисовал на планшете планировку. Мы добавили каскады, а также пятно контейнера. И эта простая ручная графика была такая логичная, она настолько понравилась, что мы решили так и оставить.

В «Молодості» у нас был 8-метровый потолок, мы могли себе позволить все, что хотим

Не получились всего два момента. По центру зала там стоит настоящий бильярдный стол. Я мечтал, чтобы в Киеве было какое‑то заведение с бильярдом, где можно было бы поиграть. Но в последний момент Купер сказал: «Слава, слушай, у нас в одесской «Молодості» люди дрались дверьми от входной группы. Если у вас там появятся кии и шары, это будет просто убийство. Поэтому пусть располагается бильярдный стол, но я заберу кии и шары». Мы его накрыли стеклом и сделали там посадку. Сейчас я понимаю, что мы не сделали здесь бильярд, потому что при таком количестве людей играть нельзя было бы, и не существовало бы такой классной центральной посадки с зеленым сукном. Сейчас это просто красивый титульный стол, ай-кэтчер.

И второй момент. В глубине зала есть подиумная посадка — это верхняя точка, с которой ты видишь развитие всего пространства. Мы хотели, чтобы вся эта ниша была увешана коврами с оленями и чтобы у каждого оленя светились глаза красным светодиодом. Вообще мы с Купером достаточно быстро согласовываем решения по дизайну. Но иногда начинаем «рубиться». Например, я говорю: «Это должно быть вот так, это должно остаться!» Тогда он отвечает: «Ну ладно, давай посмотрим». Ни у одного из нас нет контрольного пакета акций, мы всегда наравне. Но если кто‑то в чем‑то сильно уверен, то на этом настаивает. Так, я был уверен в этих коврах. Мы купили 20 ковров с оленями, уже их собрали. Но потом в какой‑то момент, когда я уехал в поездку, Купер их убрал. Сказал: «Пока Славы нет, снимем эти ковры, а сделаем стеклоблоки».

Команда balbek bureau интегрировала в интерьер «Молодості» двухуровневую конструкцию из промышленных контейнеров. На нижнем уровне располагается бар, на верхнем — посадочные места. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: Я так понимаю, что он не самый простой ваш клиент?

С. Б.: Это самый сложный клиент.

P.M.: Но при этом самый интересный?

С. Б.: Ну, он особенный. Я вообще стараюсь не классифицировать клиентов — интересный или неинтересный. Они все особенные, у всех есть темная и светлая грань. Парадокс в том, что чем проще клиент — тем сложнее нам. Чем комфортнее взаимоотношения с клиентом — тем сложнее заставить себя что‑то делать.

P.M.: Но не ко всем сложным клиентам хочется возвращаться.

С. Б.: Это уже личный выбор каждого архитектора. Если он на выходе получает тот результат, который перекрывает все потраченные нервы, значит, оно того стоило. И да, он должен «рубиться», бороться, ругаться, плакать, кричать. Если результат превыше эмоций, значит, терпи и работай. Если ты понимаешь, что тебе дискомфортно, когда тебя угнетает, что клиенту не нравятся 15 твоих вариантов, а нравится 16‑й, то ты этим просто не занимаешься. Это выбор каждого человека в меру его психологических рамок. У нас в студии психологические рамки железобетонные. Мы стараемся находить подходы ко всем ребятам.

Дизайнеры стремились воссоздать в «Молодості» атмосферу 90‑х, отсюда — старые телевизоры, ретро-мебель и Sony Playstation. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: Вы много бываете за рубежом. Это работа или творческие поиски?

С. Б.: Все относительно. Что такое «много»? Если это Штаты, то чаще по работе. Если Европа и другой мир — в основном это отдых. Хотя у меня за последние два года был один отпуск — в Японии. Сейчас я целенаправленно выбираю Штаты, потому что там есть и работа, и эмоционально-мотивационный контент.

P.M.: Расскажите о каких‑то интересных зарубежных проектах, которые у вас сейчас в работе.

С. Б.: У нас два основных проекта в Калифорнии — загородный клуб в Пало-Альто и частный дом-резиденция неподалеку. Мы там работаем уже чуть больше двух лет.

P.M.: Но вы еще и в Китае делаете проекты?

С. Б.: В Китае мы уже завершили один проект — офис на 2 000 кв. м. Сейчас заканчиваем работу над офисом в 6 000 кв. м.

Парадокс в том, что чем проще клиент — тем сложнее архитекторам

P.M.: Как сложилась работа в Китае? Это клиент на вас вышел?

С. Б.: Очень легко сложилась. Клиент увидел нашу публикацию и обратился к нам с конкретным предложением. Были очень сжатые сроки, но это самый легкий наш проект с точки зрения пообещать — сделать — получить за работу деньги. Хоть это была работа в быстром темпе, конфликтов мы избежали. Но был прессинг по срокам. Время исчислялось в неделях, а не в месяцах. Три недели — на визуализации, две — на чертежи, три — на ТЗ. Это был очень напряженный график. Но результат себя оправдал. Сейчас планируем туда поездку на съемку.

P.M.: В конце прошлого года вы с BURSA объявили о планах сделать в одном из старых павильонов ВДНХ центр современной культуры П13. Можете ли поделиться подробностями?

С. Б.: Пока что это планы и намерения. BURSA занимается развитием этого проекта, у них есть какой‑то контакт с ВДНХ. А нас пригласили быть архитекторами или кураторами архитектурной группы. Когда я написал в Facebook пост с предложением присоединиться к команде, то порядка 450 человек ответили, что готовы делать это бесплатно. Но все условно бесплатно. Мы хотим найти инвесторов на это здание. Поскольку то, что там можно сделать своими силами, все равно глобально не решит задачу всего пространства. Для привлечения инвестора нам нужен качественный проект. Мы собираемся писать инвестплан, в котором учтем расходы всех участников, причем планы у меня достаточно долгоиграющие. Я хочу развивать команду, которая сформировалась вокруг этого проекта. Ведь это не единственный объект, который требует внимания украинского архитектурного комьюнити. Уже есть очередь из проектов, которыми бы хотелось заниматься.

Журналист PRAGMATIKA.MEDIA Елена Панченко и Слава Балбек в офисе balbek bureau (Prostir 86). Фото: Юрий Ферендович

P.M.: На социальной основе?

С. Б.: Ну да, у нас в мастерской такая политика: каждый месяц порядка 10 % сил и времени мы тратим на проекты, за которые не получаем деньги.

P.M.: Читала, что в этом павильоне есть модель шахты.

С. Б.: Это бывший музей шахтеров, там есть шахты, выполненные в разной степени готовности. Где‑то просто прокопаны, где‑то стоят усиления, где‑то — вагонетка. Это просто очень интересно!

P.M.: Вы продумали, что с этим можно сделать?

С. Б.: Нет, еще этим не занимались. Пока статус этого объекта таков: мы заявили о желании, собрали всех заинтересованных, ждем определенных действий со стороны управляющей команды. То есть мы на низком старте.

P.M.: В этом году на Печерске должен открыться отель — еще один ваш совместный проект с BURSA. При этом он займет здание бывшего общежития, откуда со скандалом выселили людей. Вы интересовались этой историей? И считаете ли, что как архитектор должны вникать в подобные нюансы?

С. Б.: Да, я думаю, что как архитекторы и представители одной из условно лидирующих команд на украинском рынке, на которую хотят равняться, мы определенно несем свою социальную миссию. Мы поняли, что там был конфликт, в какой мере — не до конца уверены. Нас пригласили на проект уже готового чернового строительства. Мы не были при захвате или выселении людей. Уже потом узнали, что там произошел конфликт. Сейчас могу сказать, что мы неправильно поступили, когда изначально не анализировали ситуацию. Теперь в соответствии с нашими принципами должны качественно закончить этот объект, чтобы он не остался недостроем. Но для нас это урок — в будущем анализировать объекты, в работу над которыми вписываемся. Теперь, когда нас подключают к новым проектам, просим предоставить нам всю информацию — историю, расклад, собственность. Для нас это очень важно. Наши репутационные риски важнее коммерческих.

Ревитализация часто обходится намного дороже, чем постройка нового здания

P.M.: За какие проекты вы точно не возьметесь?

С. Б.: За все, что связано с градостроительными нарушениями. Что для нас принципиально. Понятно, что в какой‑то мере архитектура — это вкусовщина. То есть не сама архитектура, а эстетический результат. Архитектура — это все‑таки функция. Мы стараемся следовать всем правилам и нормам. Иногда оказываемся в ситуации, когда они уже нарушены и поменять их уже не можем. Но мы в мастерской с каждым годом стараемся все выше и выше превозносить свою социальную миссию. Я сейчас не хвастаюсь, просто такова наша политика. Мы — про дизайн, про архитектуру и, собственно, про будущее облика города. Тот же Kyiv Food Market — это успешный кейс, когда историческое здание сохранило свой облик и получило функцию ресторана. Можно много говорить: а почему не сделали приют, больницу, еще что‑то? Но это было пожелание заказчика. Мы старались быть на грани, чтобы и сохранить историю, и привнести ту функцию, которую хотел клиент.

Лобби отельного комплекса BURSA, который занял два старинных здания на Подоле. Первое — 1818 г. (в нем вместе с семьей жил первый главный архитектор Киева Андрей Меленский), второе — 1856 г. Фото: Евгений Авраменко

Интерьеры отеля BURSA. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: Проекты в России — табу?

С. Б.: У нас есть проект в Дагестане – школа в глухом селе среди гор для детей со всего района. Это некоммерческий социально-культурный проект от американских инвесторов. Я даже не сомневался ни на секунду, стоит ли за него браться. Очень классный объект: современная архитектура, класс информатики, робототехники. В проекты такого плана я вписываюсь. Коммерческие для меня тяжелы чисто эмоционально. Я выбираю момент личной заинтересованности: хочу — не хочу, могу — не могу. Проект школы — это очень интересно.

В какой‑то мере архитектура — это вкусовщина

P.M.: Хотелось бы вернуться к теме, которую вы частично затронули: о сохранении аутентичности исторических зданий во время их реконструкции. Вы делали проект в «Арсенале», до этого работали с BURSA в здании XIX в. на Подоле. Ваше мнение: надо ли сохранять аутентичность и до какой степени?

С. Б.: Каждый проект уникален. Всегда есть какие‑то рамки и условия, которые тебя ограничивают. В первую очередь, наверное, ограничителями выступают возможности клиента. Ревитализация, то есть восстановление старого здания в изначальном виде, но под новые функции, чаще обходится намного дороже, чем снести и построить новое. Иногда у клиента просто может не быть на это денег. И это даже не единственный фактор. Например, старые здания не всегда проходят по существующим нормам теплоизоляции. А чтобы они проходили, нужно внутри построить новую утепленную коробочку или обнести все фасады. Это палка о двух концах: или сохранить красивый бетонный фасад в стиле модернизма, или сделать из него алюкобонд с утеплителем. Каждый архитектор стоит перед выбором: или нарушить нормы Украины, или нарушить нормы эстетики. Или же вообще не вписываться в этот проект, чтобы уйти от конфликта.

Интерьеры отеля BURSA. Фото: Евгений Авраменко

На Ярославовом валу есть старое здание, в котором сейчас строится коворкинг. В течение 20 лет оно стояло заброшенным: с граффити на фасадах, за забором, зашито ОСБ. Клиенты сейчас сняли весь фасад, реставрировали его, но при этом взяли и надстроили еще один этаж-коробочку сверху. Хорошо это или плохо? Что лучше: чтобы здание еще 10 лет стояло в полумертвом состоянии или чтобы оно получило полную реставрацию, но обзавелось дополнительным этажом? Ваше мнение?

P.M.: Все зависит от степени вмешательства. Один этаж, думаю, не страшно.

С. Б.: А полтора? А два? А если отступить дальше, сделать террасу, а новый этаж выполнить полностью в зеркале? Граница достаточно условная. Кто‑то предпочтет, чтобы оно дальше стояло, разваливалось и сгнило. Другой скажет: «Пусть лучше его восстановят, но достроят один этаж». Это всегда торги с собой, торги с обществом. Никогда не будет так, чтобы все с тобой согласились. Любое твое решение будет оспорено. Всегда найдется человек, который скажет, что нужно было сделать по‑другому. С одной стороны, мнение общества интересно послушать, но с другой — люди никогда себя не ставят в рамки существующих условий. Архитектору нужно это понимать и просто не обращать внимание на то, что скажут другие. Если ты выбрал политику честности с самим собой, значит, во всех своих проектах должен быть честным по отношению к себе. Вот и все.

В любом проекте есть ограничения, в первую очередь это возможности клиента

Фудкорт Kyiv Food Market разместили замкнутым кругом по периметру помещения, посадочные места оказались в центре пространства. Фото: Евгений Авраменко

На втором этаже Kyiv Food Market предусмотрели дополнительное закрытое помещение, которое служит местом проведения мастер-классов и презентаций. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: В проектах Kyiv Food Market и BURSA с вами работали реставраторы. Это ваша инициатива или клиента?

С. Б.: В Kyiv Food Market это была команда со стороны девелопера, который занимался реставрацией всех зданий комплекса. Они восстанавливали цоколи, кирпичную кладку, анализировали проемы, с нами консультировались в том, что касалось интерьерных работ. В случае с BURSA, когда мы присоединились к проекту, там уже была историческая справка, которую мы приняли как данность и которой следовали. Нам четко установили ограничения в проектировании, и мы это соблюдали. Это была не наша инициатива, а уже установленные правила.

P.M.: Вы также активно защищаете советский модернизм, в то время как для многих это просто «совок». Где для вас разница между модернизмом и «совком»?

С. Б.: Мы с вами сейчас живем в очень интересное время, в эпоху переходного периода, когда здания украинско-советского модернизма начинают превращаться в памятники архитектуры, но еще не имеют этого статуса. Раньше осознание этого приходит к людям творческой профессии, а чуть позже — к людям нетворческой профессии, для которых и «Тарелка», и гостиница «Салют» — это «совок». Конечно, архитекторы, исходя из формул дизайна и архитектуры, которым их научили в КИСИ или других вузах, утверждают, что это все красиво и требует сохранения. Но это, опять‑таки, все о вкусах. Почему твое мнение должно быть выше, чем мнение бабушки, которая продает семечки, или водителя автобуса? У тебя нет никакого приоритета в этом. Они говорят, что это «совок». А ты говоришь, что это не «совок». Но ты в меньшинстве. Тот факт, что мы где‑то чему‑то учились, еще не значит, что мы знаем лучше. Они это воспринимают по‑другому, и их большинство. Понятно, что этому большинству нужно показывать и предлагать другую эстетическую реальность. Для них она может казаться «хорошей» (красивой) или «плохой» («совком»). Но опять же, что есть что?

Архитектору нужно просто не обращать внимание на то, что скажут другие

P.M.: Такое отношение еще связано с тем, что это часть той истории, которую мы бы хотели стереть.

С. Б.: Хрущевки — это история?

P.M.: В определенной степени да.

С. Б.: Мы будем ее сохранять? Мы будем восстанавливать все эти балконы или мы их законсервируем? Хрущевки — это как раз следующий этап после модернизма. Это тоже часть истории, в которой люди живут, становятся лучше или хуже. Почему мы говорим, что хрущевки — это плохо, если они суперфункциональны? А модернизм, который был романтической архитектурой с бессмысленной, но красивой формой, — это хорошо? Где правда? Там, где потратили больше денег и сделали живописную форму? Или там, где потратили меньше денег, но сделали больше пользы для общества? Почему хрущевки — это плохо, а модернизм — это хорошо?

В оформлении вспомогательных помещений Kyiv Food Market дизайнеры следовали индустриальному минимализму. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: По-вашему, какие‑то современные архитектурные сооружения в Киеве имеют шанс стать памятниками архитектуры?

С. Б.: Лет через 50, наверное, да. Тогда можно будет оценить, насколько они стали уникальными в мире архитектурного развития. Мне кажется, что сейчас архитектура развивается так динамично, что уже скоро многое будет считаться памятником. Сиднейский оперный театр — это памятник? Новый Лувр в Абу-Даби будет памятником или уже памятник? Или «Водяной куб» в Пекине — памятник или не памятник? В свое время технология надувных фасадов была просто фантастикой. Сейчас уже каждое сотое здание с такими фасадами. Его ценность осыпается, потому что новые технологии позволяют делать это быстрее и лучше. Мы в очень интересное время живем. Скоро 3D-принтеры станут строить дома, о которых невозможно было даже мечтать пять лет назад.

Время архитектора заканчивается в тот момент, когда ресторан запускается. Тогда начнется время клиента

P.M.: Еще одна тема, которую хотелось бы поднять, — дизайн ресторанов украинской кухни. У вас в арсенале и Barvy, и 100 ROKIV TOMU VPERED. Как вам удалось сделать небанальные интерьеры без рушников и шароварщины?

С. Б.: В основном это установка от клиента. Да, у нас есть свое мнение, к которому прислушиваются, но все равно каждый ресторан — это видение владельца, шефа. Если мы говорим о 100 ROKIV TOMU VPERED, то там был прогрессивный шеф, который видел украинскую кухню в современном образе. И дизайном мы старались подчеркнуть его идею. Но когда клиент и форма бизнеса говорят, что нам нужны рушники и украинские орнаменты, архитектор должен делать рушники и украинские орнаменты, если хочет вписаться в этот проект. Не архитектор же определяет коммерческий успех ресторана. Если он откажется и сделает строгий минимализм, ресторан проживет три месяца, а потом там начнут рисовать орнаменты и вешать рушники, и это худший вариант. Лучше изначально понять, что нужно для проекта, определить, будет ли это успешно, и следовать концепции. На самом раннем этапе клиент и архитектор должны достигнуть этого взаимопонимания. Если клиент станет «топить» за свое, а архитектор — за свое, то ничего не выйдет. Нужно понимать, что время архитектора заканчивается в тот момент, когда ресторан запускается. Тогда начнется время клиента. Поэтому архитектор должен делать все, чего просит клиент. Иначе он должен сам платить за нерентабельность ресторана, пустые места в зале, провисшую кухню.

Ресторан 100 ROKIV TOMU VPERED в центре Киева. Владельцы заведения стремились переосмыслить традиционную украинскую кухню и интегрировать свое видение в современный интерьер. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: За время работы вашей студии как‑то изменилось отношение к клиентам, к проектам? Есть ли что‑то такое, за что вы раньше брались, а сейчас уже не будете?

С. Б.: Да, мы больше не хотим заниматься жилыми квартирами. Жилыми домами, если речь идет о постройке с нуля, мы все еще занимаемся, потому что это архитектурная форма. А квартиры для нас — это очень нерентабельно. Такой проект не имеет срока годности, его можно делать два-три года. Это супернекомфортно. Если б нам платили зарплату каждый месяц, то мы бы с удовольствием проектировали, но к сожалению, на таких условиях никто не работает.

P.M.: То есть исключительно с коммерческой точки зрения вам это неинтересно?

С. Б.: Во-первых, с коммерческой. Во-вторых, с эмоциональной. Архитектор, который ведет два года один проект, увядает. Он не хорошее вино, и с годами становится хуже (улыбается). Проект должен длиться максимум полгода или год, если это какая‑то большая работа. А если ты топчешься на 100 кв. м третий год, то просто обессиливаешь.

Архитектор, который ведет два года один проект, увядает

Слава Балбек в офисе balbek bureau (Prostir 86). Фото: Юрий Ферендович

P.M.: Есть ли такие проекты, за которые беретесь только с коммерческой точки зрения, но которые вам концептуально неинтересны?

С. Б.: Нет, сейчас уже нет таких проектов. А есть определенная очередь из заказов и клиентов. И мы сами выбираем, хотим или нет. В наших приоритетах коммерция не стоит выше эстетики. В этом нет необходимости.

P.M.: И нет таких проектов, за которые вам стыдно и вы их даже не показываете?

С. Б.: Нет, ни одного. Раньше были такие, что не показывали, а сейчас нет.

Ярким акцентом обеденного зала 100 ROKIV TOMU VPERED стали красные стулья BB-0, созданные Славой Балбеком для собственного мебельного бренда propro. Фото: Евгений Авраменко

P.M.: И последний вопрос. На своей страничке в Facebook вы писали, что среди ваших планов на этот год — шахматы, язык жестов, японская каллиграфия. Такие разносторонние увлечения помогают вам в работе?

С. Б.: Я пытаюсь понять, помогут или нет. Например, я верю, что игра в шахматы оттачивает остроту ума, развивает логическое мышление. Человеку вредно всегда размышлять в одной плоскости. Если ты думаешь в плоскости планировок и конструктивных решений, то у тебя рано или поздно все остальные тропинки в мозгу зарастут. Это мое мнение. Вот я начал брать уроки по шахматам, мне очень нравится. Пока ты занимаешься шахматами, ты ни о чем другом не думаешь. Когда тебе нужно 15 ходов просчитать за один раз, у тебя физически нет возможности думать о проекте, который ты не сдал. Точно так же с большим спортом. В позапрошлом и прошлом году я серьезно занимался триатлоном. И когда ты тренируешься, то ни о чем другом не думаешь. Это баланс. В спорте ты не размышляешь о работе, на работе не думаешь о спорте. Мои будущие, как я надеюсь, увлечения — каллиграфия и язык жестов — это тоже суперклассно, потому что развивает умственно, эмоционально, вырабатывает суперскилы. А стану ли я этим пользоваться — вот это вопрос.