Право на стены. Граффити и муралы как маркер (не)благополучия

«Граффити — творческая энергия, которая направляется не в позитивное русло, а в маргинализацию среды. Граффити можно воспринимать как эстетический протест против унылой, бездушной среды, которая отторгается человеком и отторгает человека, а можно как арт. Но есть проявления жизни и проявления смерти. Так вот граффити — это проявление смерти пространства», — эти слова киевского архитектора Александра Попова стали отправной точкой для статьи, в которой мы исследуем влияние граффити и муралов на городское пространство. Стараемся раскрыть тему, общаясь с архитекторами, художниками, урбанистами и девелоперами.

Отношение общества к граффити можно сравнить с отношением к татуировкам. Между двумя культурами действительно можно провести много параллелей — история тату и наскальной (настенной) живописи началась за несколько тысячелетий до н. э.; тату и граффити несут нагрузку из толстого слоя смыслов; выполняют как символическую, так и чисто эстетическую функцию; являются выражением субъективного начала — как художника, так и носителя. Граффити и муралы на теле города, как и татуировки, воспринимаются многими как проявление маргинальности, некой кастовой метки, свойственной неблагополучным районам, нехарактерной для респектабельных пространств. (В последнее время все чаще употребляется слово «мурал» — вольная интерпретация термина «мураль» (mural), что в переводе с испанского означает «настенная живопись». — Прим. ред.)

Граффити в туннеле на станции метро «Ватерлоо» — одна из туристических достопримечательностей Лондона. Фото: James French

Возвращаясь к словам Александра Попова о том, что граффити являются проявлением смерти городских пространств, стоит отметить, что в них заложен закономерный конфликт между зодчими и уличными художниками, интервенция которых воспринимается первыми как непрошеное и нежелательное вмешательство в законченный образ архитектуры. Но все же утверждение кажется парадоксальным, если вспомнить, что мегаполисы с наивысшей концентрацией граффити и муралов — Нью-Йорк и Лондон — являются мировыми финансовыми столицами, городами, занимающими верхушку рейтинга по количеству миллиардеров и миллионеров, и уж точно не ассоциируются с выморочными пространствами.

Граффити и мурализм часто используются в качестве инструментов креативного развития

Более того, граффити и мурализм успешно коммерциализировались и часто используются как один из инструментов креативного развития — для привлечения туристов, активации площадей, кварталов и целых районов.

 

В начале было слово

Принято вести отсчет новейшей истории граффити с фразы Kilroy was here, которую оставляли американские солдаты на стенах освобожденных городов во время Второй мировой войны. Этот, как сейчас бы сказали, мем вошел в американскую культуру, дав импульс массовому появлению надписей, а позже рисунков и гигантских живописных росписей-муралов на стенах по всему миру.

Граффити на стене подземного перехода на Подоле, Киев. Фото: Андрей Ветошкин

Граффити как новый городской антропологический слой стали богатым материалом для социологических и этнографических исследований, в том числе и на постсоветских пространствах. Надежда Парфан, автор урбанистического исследования Kyiv Graffiti: Production of Space in Post-Soviet City, изданного в 2011 г., анализирует киевские граффити как пространственную практику, присущую спальному району, и размышляет об их интервенции в центр столицы. В Украине граффити — это не столько «символическое вторжение гетто в город» по Бодийяру и не столько обмен символическими знаками внутри субкультурных сообществ, сколько продукт глобализированной культуры, выражение стремления влиться в мейнстрим. Отсюда активная, ярко выраженная медийность киевских граффити и муралов и стремление художников быть замеченными. Как любое обобщение, это сопровождается множеством исключений. Сами граффитисты и муралисты, отвечая на вопросы о том, что именно побуждает их к созданию как можно более крупных и ярких цветовых пятен, чаще всего отвечают, что их мотивы не связаны с амбицией.

В Украине граффити — это выражение стремления влиться в мейнстрим

«Написание граффити эфемерно — новые команды появляются и исчезают каждый день. Можно перечислить разные причины такого положения дел, но наиболее значимым я считаю экономический фактор», — пишет Парфан.

Аэрозольная краска стоит достаточно дорого, и нет смысла тратить ее на охраняемые здания или сооружения, где рисунок или надпись быстро сотрут. Стремясь продлить время жизни своих работ, граффитисты выбирают заброшенные, бесхозные пространства. Однообразная архитектура спальников заставляет уличных художников искать способы придать безликим районам хотя бы какую‑то индивидуальность, создавая новые, более яркие когнитивные карты воспоминаний для жителей.

Надежда Парфан выясняла мотивацию уличных художников. В своем исследовании она приводит слова одного из участников группы Psia Krew: «На фоне преобладающей рекламы ветчины и полностью деградировавшей культуры внешнего оформления, на фоне безвкусицы граффити и стрит-арт говорят: мы здесь и презрительно портим визуальный комфорт идиотам».

Еще одна из особенностей киевской истории — это полное отсутствие взаимосвязей и диалога между художниками-интервентами и архитектурным сообществом, несмотря на общее поле — городские пространства. Но если граффитисты проявляют свое отношение в форме активных действий, то архитекторы просто наблюдают за ситуацией со стороны.

В рамках программы MAP в США проводятся конкурсы и фестивали стрит-арта. Фото: Claudio Schwarz

Киевская архитектор Kate Ro комментирует свое отношение так: «Отношусь к граффити как к элементу социального стрит-арта. Но еще большим стрит-артом мне кажется такой способ борьбы с граффити, как их закрашивание — той краской, которая была под рукой. Такое впечатление, что в коммунальных службах просто нет человека, который способен не то чтобы определить тон фона, но даже цвет. В итоге мы видим своеобразное состязание между художниками и коммунальщиками, или между группами уличных художников.

Да, граффити — это скорее признак неблагополучия. Хотя встречаются очень удачные, уместные работы. В конце концов, утепление фасадов и остекление балконов тоже кто‑то называет вандализмом, а кто‑то рассматривает как проявления стрит-арта. Я обращаю внимание не только на фасады зданий, но и на поверхности инженерных сооружений (переходы, мосты, развязки и т. д). Особенно трогательно выглядит мегасооружение, на подножии которого вдруг появляется новый смысловой слой — проявление человеческого. Что ж, если не работают законы и невозможно наказать исполнителя за подобные акты вандализма, тогда нам, проектировщикам, надо задуматься: а не должны ли все поверхности стать устойчивыми к краске?»

Особенность киевской истории — отсутствие диалога между художниками и архитекторами

Впрочем, проблема испорченных фасадов актуальна в той или иной степени для любого из украинских городов. В Одессе одно из самых зарисованных городских пространств на Военном спуске, близ старой лестницы, недавно подтвердило статус «маргинального» — исчез один из пары котов-сфинксов Виктора Тиблевича, установленных в рамках общегородского проекта «Город скульптур». Обсуждая эту новость в соцсетях, комментаторы резюмировали: «Неудивительно. Самое неблагополучное место».

 

Единство и борьба

Для США образцом решения проблемы граффити является «филадельфийская модель». Еще в 80 гг. XX в. мэр Филадельфии Уилсон Гуд основал организацию Philadelphia Anti-Graffiti Network. Она занялась уничтожением граффити, розыском художников в буквальном смысле «по почерку» — с помощью созданной базы тегов и рисунков. Параллельно внедрялись запреты на продажу краски в баллончиках несовершеннолетним или ранее пойманным за нарушением. Но, понимая, что действенность карательных мер ограничена и может привести к обострению борьбы, власти Филадельфии на уровне штата, а затем и на уровне страны одобрили внедрение программы Mural Arts Program. Если уж тяга к рисованию на стенах столь сильна, то пусть уличные художники создают рисунки, которые будут радовать людей, а не отпугивать их. Первые муралы в рамках программы MAP появились на самых проблемных зданиях — поверх граффити.

Вся история городских граффити и муралов — сплошная диалектика. Родоначальник мурализма мексиканский художник Диего Ривера создавал фрески Detroit Industry, на которых изображал расцвет промышленности Детройта, в том числе заводы Форда, в 1932 г. — в разгар Великой депрессии. Ривера был убежденным социалистом, но не отказывался от заказов капиталистов, плативших за его работу щедрые гонорары.

Работы и активизм Бэнкси продолжают вдохновлять граффитистов по всему миру

Граффити Бэнкси Shop Until You Drop, появившееся на стене многоэтажного здания в Лондоне в 2011 г. Фото: QuentinUK / wikipedia.org

Феномен Бэнкси, культового персонажа из мира граффити, до сих пор продолжает будоражить умы. Аутсайдер, чья личность до сих пор так и не деанонимизирована, превратился в мировой бренд и нового Мидаса. Буквально все, к чему он прикоснулся, превращается в золото. Так, последняя работа Бэнкси — «Чихающая бабуля» на Вейл-стрит в Бристоле — по оценке арт-дилера Джоуи Сайера, стоит 3—5 млн фунтов стерлингов. Хозяйка дома, ранее выставившая здание на продажу всего за 400 тыс. фунтов стерлингов, уже передумала его продавать так дешево.

Работы и активизм Бэнкси продолжают вдохновлять граффитистов по всему миру. И хотя многие из художников позже выбирают легальный мурализм, ряды тех, кто «держит баллончик с краской за пазухой», пополняются новыми адептами. Несмотря на «плюшки» в виде бесплатной краски, участия в фестивалях, награды, культурное признание и общественное признание, далеко не все граффитисты перешли на условно «светлую сторону».

 

Говорите громче!

Из-за своей эфемерности и динамичности уличное искусство можно было бы смело назвать fast art, если бы общество имело достаточно людей, умеющих читать теггинг и дифференцировать тенденции. Для тех, кто не погружался глубоко в тему и не имеет в ближайшем окружении уличных художников, эволюция граффити стала очевидной лишь тогда, когда вышедшие из среды стрит-артистов художники получили доступ к гигантским площадям.

Эволюция граффити стала очевидной, когда художники получили доступ к гигантским площадям

С одной стороны, муралы интегрировали украинскую столицу в мировой арт-мейнстрим, с другой — больно ударили по идентичности и камерности пространства, привнеся в тихие дворики киевского центра яркие, броские цветовые пятна. Если воспринимать все знаки городского пространства как символический текст, массовое появление муралов можно прокомментировать так: «Никогда еще город не говорил так громко!»

Хотя большинство киевских муралов аполитичны, политики и культуртрегеры часто акцентируют, что их массовое появление в городе произошло после 2014 г. Уже только это придает оптике, сквозь которую зритель смотрит на проявления нового украинского стрит-арта, некий политагитационный фильтр. Визуальное искусство всегда пытались активно использовать для пропаганды — граффити и муралы не стали исключением из правил. Во время предвыборных гонок штабы кандидатов нанимают художников для распространения трафаретных партийных лого, портретов или девизов.

Муралы часто появляются на месте уничтоженных советских мозаик или модернистских фресок, но их появление носит не столько политический подтекст, сколько связано с пренебрежением к модернистскому наследию и экономическими проблемами собственников зданий. Регулярно появляются новости о том, что очередная мозаика, барельеф или панно демонтированы или скрыты под слоем утеплителя, поверх которого нарисован свежий, яркий мурал.

Мурал украинского художника Саши Корбана. Фото предоставлено: Саша Корбан

Почему именно объекты модернистской архитектуры чаще всего становятся «холстами» для уличных художников — граффитистов и муралистов? Архитектор Виктор Зотов объясняет это так: «Модернистское наследие (в основном 20—30‑е, 60—70‑е гг. XX в.) часто имеет большие плоскости объемов без деталей, и это провоцирует на проявление разной связанной с ним активности, в том числе протестной, в том числе и граффити. Думаю, это программное свойство модернистской архитектуры. Современное (в приложении к архитектуре) для меня не столько минималистичное, сколько лаконичное, совершенное, изысканное, утонченное. Особо важно для меня уважительное отношение к природе, городу, истории, людям.

Явление граффити глобально. Наша ситуация специфична непризнанием ценности модернистской культуры, в том числе по причине того, что этот период особо трагичен в нашей истории. Что делать, чтобы изменить ситуацию? Необходимо широкое образование; делать качественную архитектуру; чистить фасады химсоставами».

 

Визуальные аллергены

Попытки коммерциализации свободного и неформального по своей истиной сути стрит-арта часто оборачиваются громкими скандалами. Проект More than us, в рамках которого восемь художников создали муралы на станции метро «Осокорки», стал знаменитым не столько благодаря обсуждению сюжетов и художественной ценности работ, а из‑за скандала о растрате бюджетных миллионов.

Уничтожение мурала «Красавица и птица» американского художника Эрнесто Маранжа на Дарницкой площади в Киеве, который закатали под утеплитель, подняло дискуссию о правомерности росписи фасадов многоквартирных домов — а не является ли это прямым нарушением прав жильцов, коллективных собственников здания?

Архитектор не должен подстраивать свои планы под уличных художников

Ярким примером противостояния в самой среде уличных художников стало появление International Xuj Art Foundation — группы, которая «дополняет» муралы «в законе» нецензурными надписями. Таким образом участники организации стараются вернуть городские пространств «до давніх традицій настінного розпису». Жители реагируют на подобные инициативы резко негативно, но и с их стороны призывы к мораторию на появление новых мегафресок на городских фасадах звучат все чаще.

Впрочем, еще чаще звучат призывы на запрет «рекламы ветчины» (выражаясь словами анонимного граффитиста из Psia Krew), гигантских биллбордов — основной причины визуального хаоса в украинских городах. Идиосинкразией на наружную рекламу страдает большинство горожан, но ее не становится меньше.

Граффити на Военном спуске, Одесса. Фото: Ирина Исаченко

Тем временем крупные производители фасадных покрытий и красок активно развивают линейки «антивандальных» финишных покрытий. «Самый неустойчивый к повреждениям материал фасада — это, само собой, штукатурка. Но я не считаю наличие оштукатуренного фасада ошибкой проектировщика. Да, это слабое место, но это не значит, что архитектор должен подстраивать свои планы под уличных художников», — считает Александр Попов, сооснователь архитектурной компании archimatika.

Защитный слой действительно может стать компромиссом, который, конечно, не устроит ни одну из сторон, но как минимум даст свободу для маневра. Останется лишь решить в каждом конкретном случае, что именно защищать — фасад или муралы и граффити на нем — как защищают бронестеклом рисунки Бэнкси. Еще одна задача не из простых.

 

Андрей Ваврыш

СЕО SAGA Development

Андрей Ваврыш, СЕО SAGA Development. Фото: Максим Дробиненко

Девелопер — еще одно заинтересованное лицо, входящее в круг стейкхолдеров, так или иначе вовлеченных в тему влияния городских граффити и муралов на пространство. Может ли человек, ответственный за рождение новых объектов, абстрагироваться от их жизни и всего, что произойдет с ними спустя годы? Насколько уместным в ТЗ является фактор вандалоустойчивости? Эти аспекты PRAGMATIKA.MEDIA обсудила с СЕО SAGA Development Андреем Ваврышем.

PRAGMATIKA.MEDIA: Архитекторы традиционно не любят граффити и муралы, поскольку те являются незапланированной интервенцией в их планы, меняющей иногда до неузнаваемости образ здания и концепцию пространства. Интересно узнать точку зрения девелопера. Что думаете о явлении граффити и массовом появлении в Киеве громадных муралов?

Андрей Ваврыш: Да, это однозначно интервенция. Она может быть разной по идее и результату — положительной и негативной. Сам факт интервенции не обязательно говорит об ошибке проектировщика. Она бывает враждебной, нахальной — и тогда ей невозможно препятствовать никакими системами охраны, нет возможности ее предупредить. Можно любой, самый совершенный архитектурный объект испоганить неуместным вмешательством. Но почему всем так нравятся граффити Бэнкси? Потому что они этичны. Его способ вмешательства настолько тонок, что он точно ничего не нарушает, не уничтожает, а привносит новый смысл. Вот в этом случае интервенция хороша.

Вспоминая о муралах, можно говорить о попытке переосмысления архитектуры, вмешательстве даже с некими этическими целями. Очень часто действия муралистов — это попытка привнести новый смысл. В любом случае такая история всегда контроверсийна — кому‑то нравится, кому‑то нет. Что естественно, ведь и архитектура нравится не всем. Но новый, иной смысл всегда дорогого стоит. Так что граффити и муралы уместны, когда это вмешательство этично, развивает пространство и добавляет, формирует содержательный смысл.

«Пусть архитектура задает обществу вектор — от эстетики к этике»

P.M: Благодаря активности SAGA Development в Киеве появляются объекты современной архитектуры европейского качества и дизайна. Думаете ли вы, выдавая техническое задание архитекторам, о том, чтобы сделать эти здания максимально вандалоустойчивыми?

А. В.: Это как с бабочкой в ваших руках: жива она или нет? Можно сделать великолепный фасад и испортить его, использовав неподходящие материалы. Мне кажется, качество архитектуры должно быть таким, чтобы она останавливала вмешательство. Чтобы провоцировала трепетное отношение, которое остановит твою руку и не позволит что‑то испортить. И с другой стороны, возникает вопрос культуры того, кто стоит за этой интервенцией. Эта точка бифуркации между создателями и интервентами, между архитекторами и уличными художниками, в разных культурах, в разных обществах разная. Чем выше культура сообщества и ценность архитектурного объекта — тем меньше вероятность некультурного вмешательства.

Я не думаю, что подобные взаимоотношения можно как‑то урегулировать. Не уверен, что все вмешательства можно предусмотреть. И не считаю, что есть смысл архитекторам, создающим качественную архитектуру, оглядываться на возможную угрозу и пытаться создавать прежде всего вандалоустойчивые поверхности. Это в подземных переходах уместно или в местах массового скопления людей — просто из‑за повышенного трафика, нагрузки. Мне кажется, попытка обернуть здания в броню убивает саму архитектурную идею.

Здание SAGA City Space на улице Сагайдачного в Киеве, построенное по проекту харьковского архитектора Олега Дроздова. Фото: Юрий Ферендович

P.M: И все же вы наверняка не можете не размышлять о том, насколько устойчивыми являются ваши новые здания, когда снимается ограждение стройплощадки и здание открывается городу, горожанам?

А. В.: Я много думал о том, насколько хрупкой, даже нежной является архитектура фасада нашего нового здания по улице Сагайдачного (SAGA City Space, построенный по проекту харьковского архитектора Олега Дроздова, выделяется перфорированным кирпичным фасадом, полупрозрачной вуалью. — Прим. ред). А потом понял, что просто не хочу представлять, что кто‑то может сознательно попытаться навредить этому объекту. Пусть сама его архитектура служит неким нравственным камертоном и задает обществу вектор — от эстетики к этике.

 

Олексій Бордусов

Aec Interesni Kazki

Олексій Бордусов,  Aec Interesni Kazki

У чому відмінність графіті від сучасних муралів і чому вплив останніх на простір українських міст ніхто не досліджує — про це виданню PRAGMATIKA.MEDIA розповів Олексій Бордусов — Aec Interesni Kazki.

«Графіті – правдивий і щирий вид мистецтва»

PRAGMATIKA.MEDIA: Почавши два десятиліття тому з графіті-райтерства, ви, вживаючи слова дослідника субкультури графіті Річарда Лахмана, еволюціонували настільки, що «переїхали з вулиці до галереї». Графіті спонтанні й ефемерні. Мурали продумані і монументальні. Що з них більш агресивно по відношенню до архітектури? Що сильніше впливає на простір і як саме це відбувається?

Олексій Бордусов: Справжнє графіті — це анархія, де не йдеться про якийсь вплив на місто чи архітектуру. Серед графіті-художників існує певний кодекс, наприклад, не малювати на пам’ятках культури, але це все доволі умовно. Графіті — субкультура, та я вважаю його справжнім, правдивим і щирим видом мистецтва. Щодо сучасних муралів та стріт-арту, то це зовсім інше. Вони мають два джерела виникнення — також графіті та мексиканський муралізм XX ст. У сучасному муралізмі чи стріт-арті щирість та правдивість часто не є головними чи відсутні взагалі, тобто вплив на простір чи архітектуру залежить від особистих намірів художника, куратора певного проєкту чи смаків замовника.

Мурал Humanity flower в американському місті Нью-Рошель, штат Нью-Йорк, українського художника Олексія Бордусова (AEC Interesni Kazki). Фото надано: AEC

P.M.: Коли працюєте зі стінами, чи ставите перед собою амбіцію перекроїти простір або «повторно привласнити» його? Як би ви сформулювали функцію своїх робіт: вони заповнюють порожнечу в просторі? доповнюють архітектуру? замінюють її, створюючи альтернативну реальність?

О. Б.: Вважаю, що якоїсь певної функції моїх робіт відносно архітектури чи простору взагалі немає. Яка функція картини в галереї, музеї, роль мистецтва взагалі? Мабуть, щоб їх просто бачили. Так само і з муралами — вони з’являються, існують деякий час, потім їх зафарбовують чи вони згодом зникають. Для функціональності в архітектурі існує, наприклад, такий жанр, як суперграфіка, завдання якого, як ви говорили, якось захопити простір чи створити акцент, враховуючи середовище. Але зараз всі стилі та жанри перетнулись саме завдяки буму стріт-арту в усьому світі, ніхто вже не відрізнить їх одне від одного. Так, я завжди намагаюся вдало підібрати сюжет та кольори для муралу, враховуючи середовище, але це завжди суб’єктивно — результат комусь подобається, комусь ні.

Стріт-арт та сучасний муралізм — найбільш суперечливе явище, «мистецтво для всіх»

P.M.: Навіть Interesni Kazki часто називали конформістами. Нещодавно ви взяли участь у проєкті «Знову до школи». У цій фресці складно знайти якийсь наратив (і, на нашу суб’єктивну думку, цим вона також прекрасна). Але побачивши свіжий мегамурал «Материнство» від PastArt, люди помітили в ньому не просто наратив, а навіть пропаганду. Чи не здається вам, що київські художники, які займаються стріт-артом, все частіше виступають агентами формальної і політичної пропаганди?

О. Б.: Щодо стріт-арту та сучасного муралізму, загалом це, на мою думку, найбільш суперечливий жанр. Чи навіть не жанр, а скоріше сучасне явище, яке ще називають «мистецтвом для всіх», тобто як для тих, хто споглядає, так і для тих, хто його виконує на стінах міста — чи то невеличких парканах, чи 20‑поверхових фасадах будинків. Немає майже ніякого відбору для тих, хто хоче працювати в публічному просторі. Точніше, відбір у 90 % випадків виконують такі самі, ніяк не пов’язані з мистецтвом куратори стріт-арт-фестивалів чи проєктів. З особистого досвіду можу сказати, що організатори чи куратори стріт-арт-проєктів частіше за все були громадські активісти чи соціальні, державні працівники або взагалі підприємці, ніяк не пов’язані ні з образотворчим мистецтвом, галереями, ані з культурою взагалі. Найбільш яскраво це проявилося в Києві на прикладі проєкту Art United Us, куратором якого був усім відомий політичний авантюрист разом зі своїми такими ж колегами-помічниками, які від початку заявили про план виконати 100 муралів в Україні та 100 муралів в усьому світі, причому про якість та зваженість щодо середовища та соціального сприйняття ніхто з них не думав. Чи от цей приклад, який ви навели, — мегамурал «Материнство» від PastArt, де роль куратора-замовника виконував звичайний (!) забудовник.

Мурал Audhumbla у місті Шієн, Норвегія, українського художника Олексія Бордусова (AEC Interesni Kazki). Фото надано: AEC

Ситуація зі стріт-артом в усьому світі подібна, але в Європі, скажімо, все‑таки більша інтеграція публічних проєктів із культурними інституціями, музеями, галереями, тому це, можна сказати, працює як фільтр, який виконує більш-менш адекватний відбір митців. Є, наприклад, позитивні приклади публічних проєктів, коли вони реалізуються художниками для невеликих житлових ком’юніті зі взаємним погодженням та розумінням, що певна робота на стіні їм подобається і що вона необхідна.

 

Саша Корбан

Художник-муралист

Саша Корбан, художник-муралист

Художник-портретист Саша Корбан «населил» столицу Украины и другие города гигантскими людьми. О том, что мотивирует его на создание мегапортретов на стенах панельных высоток и чем руководствуется при выборе поверхностей для своих работ — Саша рассказал в интервью PRAGMATIKA.MEDIA.

«Решил рисовать только в спальных районах»

PRAGMATIKA.MEDIA: Вы в буквальном смысле «наделяете архитектуру лицом». Социологи считают, что граффити (и муралы, возможно, тоже) — это реакция человека на скучную среду и плохую архитектуру. Можно ли считать и ваши работы подобной рефлексией?

Саша Корбан: Думаю, что нет. Я рисую на стенах не для украшения здания или района, а потому что не могу не рисовать, как бы банально это ни звучало. Просто рисую и часто — в андеграундных местах (под мостом, на «заброшках», на гаражах), но не считаю эту среду скучной или плохой. Там мало кто увидит мои работы, разве что случайные прохожие, но я делаю это в первую очередь для себя. Люблю такие места.

P.M.: Что более агрессивно (радикально) воздействует на среду — эфемерные граффити или более долговременные муралы?

С. К.: Я считаю, что если рисунок (мурал) грамотно / гармонично вписан в окружающую среду, в контекст, если он на своем месте, то не агрессивен.

Но поскольку у нас на муралы люди обращают больше внимания, потому что они масштабнее, монументальнее, то, наверное, те имеют большее воздействие на общество и архитектурную среду.

Мурал Саши Корбана на жилой многоэтажке в Николаеве. Фото предоставлено: Саша Корбан

P.M.: Когда выбираете стену, обращаете ли внимание на качество архитектуры самого здания и контекст (окружение)? Существуют ли здания, на которых вы категорически отказываетесь рисовать?

С. К.: Обязательно обращаю. И неоднократно отказывался от проектов, куда меня приглашали и где предлагали стены, что не совсем подходят под создание на них рисунков. Например, частично утепленные или памятники архитектуры. Либо если видел, что именно на той локации, в том окружении / среде просто не нужно больше ничего, поскольку там уже все круто и гармонично. Но часто на тех же стенках потом все же появлялись муралы, но не в моем исполнении.

P.M.: Отслеживаете ли вы обратную связь и жизнь своих работ и делаете ли выводы из услышанного-увиденного?

С. К.: Если честно, то я не очень слежу за своими старыми работами. Они живут своей жизнью. Хотя, скорее всего, организаторы проектов, в рамках которых они были созданы, может, и отслеживают. А вот по поводу обратной связи, то я всегда коммуницирую с жителями дома (если рисую на жилом доме / в жилом квартале), с локальными жителями как до начала процесса, так и во время и после. Показываю эскиз, портфолио, мы знакомимся, общаемся — это всегда диалог с людьми / общественностью. И часто даже спустя некоторое время после завершения мне пишут или звонят люди, присылают фотки разных ракурсов и «новой» жизни моих работ, доносят свои мысли, комментируют…

Мне кажется, что самый главный вывод для себя я сделал в 2015 г., когда решил рисовать только в спальных отдаленных районах или в андеграундных местах. Мне это ближе, к тому же создание муралов именно там и коммуникация с местными жителями во время процесса намного актуальнее, чем в центре города.

Создание муралов в спальных районах актуальнее, чем в центре города

Мурал Саши Корбана с портретом Честера Беннингтона (Linkin Park) под мостом над железнодорожными путями на улице Луговой, Киев. Фото предоставлено: Саша Корбан

P.M.: Недавно опубликовали статистику: согласно последним подсчетам, в Киеве уже 150 муралов. Это мало для города или более чем достаточно? Возможно, пространство уже перегружено?

С. М.: Если считать в масштабах огромного мегаполиса, то цифра 150, возможно, не такая и большая. Хотя на некоторых локациях можно было б и не рисовать (они там не совсем уместны). Это касается и некоторых моих работ.

 

Виталий Оноприенко

Киевский активист, основатель движения «Києве, мий»

Виталий Оноприенко, киевский активист, основатель движения «Києве, мий»

Если применить третий закон Ньютона, а именно закон равенства действия и противодействия к урбанистическим процессам, то очевидно: если кто‑то рисует на городских стенах граффити, то кто‑то должен их смывать. На вопросы PRAGMATIKA.MEDIA ответил Виталий Оноприенко — киевский активист, основатель движения «Києве, мий», который по собственной инициативе занимается уборкой городских пространств, в том числе отмывает фасады зданий от краски с помощью мойки высокого давления.

«Пространство убивает не граффити. Его убивают люди»

PRAGMATIKA.MEDIA: Когда вы принимаете решение об удалении граффити, то каким образом определяете, что является уродующей здания грязью, а что проявлением стрит-арта, который можно считать достопримечательностью?

Виталий Оноприенко: Решение принимается мгновенно и абсолютно субъективно. Я не несу ответственности за то, что сотру, поэтому на мне не лежит груз сомнений, правильно ли я поступлю. Но, конечно, я все‑таки провожу какой‑то сравнительный экспресс-анализ. Если написано матерное слово или «Вася», то естественно, такая надпись удаляется. А вот несколько лет назад во Львове мне встретилась надпись «Б’є — значить ст. 126 УК». Тогда мне показалось, что это обращает внимание на социальную проблему, поэтому подобную надпись я бы не удалял. На оценку конкретного произведения уходит приблизительно 5 секунд. То есть удаляем — не удаляем. В Киеве хорошего качественного стрит-арта, грубо говоря, нет. Поэтому решать вопрос просто.

P.M.: Ваше мнение: должны ли художники согласовывать любую свою деятельность с городскими коммунальными службами или стержень стрит-арта — это его неформальность?

В. О.: Нет, не должны. Подобные действия нарушат саму идею стрит-арта. Эта сфера должна саморегулироваться. И когда количество уличных художников, предлагающих качественный контент, будет достаточно большим, то и город преобразится. К примеру, Андреевский спуск после ряда реконструкций стал выглядеть неплохо. Ни одному стрит-артеру, умному, талантливому, бесталанному, глупому, не придет в голову разрисовывать Андреевскую церковь. А заброшенные пространства, наоборот, привлекают. И поскольку сейчас талантливые художники в меньшинстве, то заброшенные пространства и выглядят маргинально. Но согласовывать что‑то с городом — это нонсенс.

Результат работы группы «Києве, мий», очищающей стены зданий от граффити и грязи. Фото предоставлено: «Києве, мий»

P.M.: Каким образом ваша организация коммуницирует с коммунальщиками? Вы запрашиваете их разрешение на проведение очередной мойки?

В. О.: Мы разрешений не запрашиваем и не собираемся. Если нас в процессе уборки вдруг арестуют, мы к этому абсолютно готовы. Но если честно — не верим, что такое произойдет.

P.M.: Иногда граффити наносятся особо стойкой краской, при удалении которой есть риск повредить мойкой высокого давления, к примеру, старую штукатурку на историческом здании. Как вы действуете в подобной ситуации?

В. О.: Граффити почти всегда наносятся особо стойкой краской, которая может выдерживать температурные перепады, влажность, дожди, снега на протяжении десятилетий, постепенно выцветая. Исторические здания мы принципиально не трогаем. Если сам фасад представляет историческую ценность, мы к нему не прикасаемся.

P.M.: Как считаете, «нелегальне прибирання», в котором вашу группу однажды обвинили, действительно может стать проблемой, если за дело возьмутся активные, но неискушенные в тонкостях уличного искусства граждане?

В. О.: Повторюсь, по моему субъективному мнению, уличное искусство в Киеве почти отсутствует. Мне вспоминается абсолютно гениальная надпись на стене на Рейтарской: «Сахалин — это Япония». Ну это круто. Если ее кто‑то сотрет, не то чтобы станет обидно, но… Суть уличного искусства как раз в том, что оно не живет долго. И в этом его отдельная ценность. Есть еще одна надпись, даже не знаю, жива ли она до сих пор. Где‑то на полпути от Золотых ворот к Валам, ближе ко Львовской площади, на подпорной стене написано: «Відкрийте Львівську браму!» Расположение этой надписи, отсылка к жизни города — это максимально круто, если жить в этом городе, знать, что такое «Львівська брама» и почему она закрыта. Но если надпись исчезнет — так тому и быть. Даже если все горожане, склонные к активизму, выйдут завтра на улицы с тряпками, ведрами и вениками, то в итоге такой мегауборки Киев станет чуть более похож на Минск своей ухоженностью. Но ничего плохого не произойдет. А уличное искусство… На следующий день новое появится.

«Киев — весь сплошной, большой целостный маркер деградации городской среды»

P.M.: В чем, по вашему мнению, причина того, что одной из мишеней вандалов стала Почтовая площадь?

В. О.: Я считаю, что не совсем справедливо их называть вандалами. Они все‑таки пусть и неудавшиеся, но художники. Вандализм — это умышленное нанесение вреда чужому имуществу. Граффитисты не ставят перед собой такую цель. Но, возвращаясь к теме мертвых общественных пространств, можно сказать, что Почтовая площадь, по сути, мертвое пространство. Музей не открыли. Торговые площади, которые планировались там, не работают. Сама по себе площадь — это просто гранитно-бетонный ад. Здесь нет тени, нет деревьев, не работает фонтан. Зимой там скучно, а летом невозможно находиться, поскольку жарко. Мертворожденное пространство совершенно по понятным причинам было облюбовано скейтерами, которые украсили его на свой вкус. Я вижу здесь не вандализм, а ошибки в проектировании. Хотели сделать для горожан — сделали для скейтеров. Возможно, так и надо оставить.

P.M.: В Нью-Йорке и ряде европейских городов подростков, пойманных на вандализме, в том числе граффитистов, часто направляют на общественные работы по уборке. Вы бы согласились «усилить» свои ряды правонарушителями?

В. О.: Нет, я бы таких людей трудиться с нами плечом к плечу не взял. Они бы работали с низкой эффективностью, при этом отвлекали бы членов нашей команды, их потребовалось бы обучать. Но они бы прогнозируемо не вступили в наши ряды. Словом, мы бы потратили время на обучение, но не получили их в качестве напарников. Я не против издалека координировать подобные группы — в офисном режиме назначать им цели и потом проверять результат. Но работать с ними вместе я бы не стал. Ну и считаю, что в нашей стране в ближайшие 50 лет подобная практика невозможна.

P.M.: В каких-то из украинских городов существуют организации и группы добровольных мойщиков города, подобные вашей?

В. О.: Теперь уже существуют. В Днепре недавно появилась команда ребят, вдохновленных нашим проектом. Они даже создали свой логотип и намерены всерьез бороться за чистый город. В Одессе мы сами собираемся что‑то подобное организовать. Готово почти все, кроме названия. Не можем придумать остроумное название для одесской команды.

Очистка стен и мощения от краски и жира происходит с помощью мойки высокого давления. Фото предоставлено: «Києве, мий»

P.M.: И, возвращаясь к теме «городских болезней», что вы считаете главными маркерами деградации городской среды?

В. О.: Киев — весь сплошной, большой целостный маркер деградации городской среды. В принципе, степень деградации городов на европейском континенте можно измерять в «киевах». Например: Варшава = 0,4 Киева, Будапешт = 0,25 Киева, Львов = 0,75 Киева. Хуже Киева нет ничего. Что его делает таким? Первое — отсутствие возможности передвигаться по поверхности. Город максимально автомобилецентричен. Считается, что по поверхности ходят плебеи, поэтому их нужно загонять под землю. В контексте открытия островка безопасности на переходе через Крещатик: то, что я читаю в комментариях Facebook — просто ад! Водители убеждены, что все, кто не за рулем, должны ходить под землей и желательно вообще оттуда не показываться. Второе — уличная торговля. Я имею в виду МАФы, киоски, которые так распространены и в центре, а чем дальше от центра — тем их больше. Они, во‑первых, генерируют огромное количество мусора, а во‑вторых, бьют по пешеходным пространствам. Киоски ведь не ставят на проезжей части, их всегда размещают на тротуаре. И это ущемляет пешеходов в их правах.

В любом случае я не считаю граффити символом окончательной смерти пространства. К примеру, есть пространство, которое мы называем между собой «Подольский треугольник» — это небольшая площадь рядом с северным выходом из метро «Контрактовая площадь», который выходит к «Пузатой хате». У этого места было два рождения. Первый раз — после реконструкции, когда там переложили плитку, высадили деревья, поставили лавочки и красивые фонари. Второй раз — этим летом, когда мы его отмыли, убрали весь мусор, отдраили плитку, высадили на клумбы новые растения, поскольку за многими просто не ухаживали и они умерли. И потом я наблюдал, как в течение трех дней это пространство снова деградировало до исходного состояния. И причина тому совсем не скейтеры или граффитисты. Причина в бездомных и в торговых точках. Там две точки с шаурмой, аптека и кофейня. Вот шаурма — это просто проблема номер один! Потому что каждый, кто купил шаурму, присаживается на лавочку поесть. А майонез капает на плитку. И потом эти жирные пятна на ней остаются. Если вы обратите внимание, то очень часто на светлой плитке мощения повсеместно в городе можно увидеть черные разводы — это именно жир, следы соусов, которые капают с уличной еды. Вторая проблема — аптека, где бездомные покупают какую‑то дешевую настойку, которую употребляют как альтернативу крепким спиртным напиткам. В аптеке об этом знают и на этом зарабатывают, регулярно пополняя запасы. Потом все вокруг усеяно пустыми пузырьками. Клумбы используются как мусорники, в которые бросают окурки. Все это я лично наблюдал после того, как мы 12 часов провели там за уборкой. Пространство убивает не граффити, его убивает население. Почему — потому что оно живет в стране, где все всем должны, но никто ничего не делает.

 

Юлия Островская, искусствовед

Куратор Mural Social Club и Urban Club, директор фонда Sky Art Foundation

Юлия Островская, искусствовед, куратор Mural Social Club и Urban Club, директор фонда Sky Art Foundation

Как происходит отбор эскизов перед фестивалями стрит-арта? Как, по какому принципу организаторы и кураторы этих, глобально влияющих на облик города мероприятий, выбирают «холсты» — стены для муралов? На эти и другие вопросы PRAGMATIKA.MEDIA отвечала Юлия Островская, директор Sky Art Foundation, куратор Urban Club, куратор фестиваля уличного искусства Mural Social Club.

«Наша идея – создать арт-галерею под открытым небом»

PRAGMATIKA.MEDIA: Архитекторы чаще всего находятся в оппозиции к стрит-арту и таким его проявлениям, как мурализм, считая их не просто излишеством, но и, как сказал один из наших спикеров, «признаком смерти пространства». Какие аргументы вы могли бы привести в их защиту?

Юлия Островская: Тут важно понимать, с кем вы говорите. Если это архитекторы Мельбурна или Лас-Вегаса, то от них вряд ли услышишь подобное мнение, поскольку мурализм там — неотъемлемая часть архитектурного ансамбля. Если вы поинтересуетесь у тех, кто сейчас строит Рим, то они, возможно, и выскажут такое мнение, но даже это я ставлю под сомнение: итальянские настенные фрески ценятся, в том числе местными архитекторами, множество веков.

Вообще аргументация тут следующая: все слишком субъективно и зависит от того, кто к чему привык исторически. В Украине исторически мурализм уничтожался, считался проявлением художников-дилетантов. Хотя это вовсе не так. Поэтому «по классике» муралы принято ругать. Конечно, не всегда и не везде они уместны, важен фактор уместности того или иного рисунка в том или ином месте. Но считать муралы «признаком смерти пространства» — это все равно, что назвать Big Ben никому не нужной башней.

Мурал «Земля и небо» на стене 16-этажного дома в Киеве. Работа греческого художника Фикоса. Источник фото: Sky Art Foundation

P.M.: Даже маленький по размеру настенный рисунок способен изменить климат пространства. А монументальный мурал может радикально переформатировать городской пейзаж. По какому принципу вы отбираете эскизы для муралов? И как выбираете площади для их размещения?

Ю. О.: Как вы верно заметили, мурал способен серьезно изменить городской пейзаж, поэтому к выбору художника и места / стенки нужно подходить основательно. Тут рассматриваем и учитываем несколько важных факторов:

  1. Насколько суть работы отражает настроение и дух местности, где мы хотим потенциально написать мурал.
  2. Для чего он там — есть ли в нем потребность.
  3. Насколько гармоничен мурал в общем ансамбле.
  4. Разделяет ли и понимает ли автор работы потребности / интересы людей, которые будут видеть его творение ежедневно.

Конечно, эскиз и идея рисунка создаются художником после того, как он увидит локацию и стену. Важнейший фактор — чтобы мурал был гармонично вписан в окружающую среду (как концептуально, так и визуально). Вообще это сложная фундаментальная механика.

Что касается площади, то тут учитываем все вышеописанное плюс пожелания автора, наши возможности, вероятность реализации идеи «под другим соусом». Скажем, вместо стены расписать автобусную станцию.

P.M.: Вы отслеживаете дальнейшую судьбу созданных в рамках Mural Social Club муралов? Как именно они отражаются на качестве общественных пространств?

Ю. О.: Изначально наша идея — создать галерею под открытым небом, доступную для каждого. Поскольку мы продумывали свои муралы, качество пространств (а в нашем случае это спальные районы городов) лишь улучшилось. Насколько мне известно, все наши настенные панно живы и здоровы.

Любое искусство можно определить как инструмент невербальной пропаганды

P.M.: Ценность модернистской архитектуры и монументального сов-арта сегодня не является бесспорной для очень многих в нашем обществе. И часто панно, барельефы и мозаика исчезают под слоем утеплителя, штукатурки, а сверху появляется яркий мурал. Как вы считаете — это варварство или естественная эволюция архитектуры и города в целом?

Ю. О.: Думаю, это может быть как одно, так и другое — тут нужно рассматривать каждый отдельный кейс. Но таких примеров я не встречала. Глобально я склоняюсь к эволюции архитектуры. Да, мне нравится беречь историю, но не за счет торможения прогресса. Не стоит забывать, что город — живая среда, она меняется и развивается.

Я обожаю советские мозаики, немного изучала этот вопрос. Всегда очень печально наблюдать за тем, как с легкостью их сегодня разрушают вместо того, чтобы сохранить, законсервировать и передать музею, например. Но нет, увы, в последнее время все больше таких случаев.

P.M.: Город использует художников как ситуативных урбанистов или скорее художники используют город как экспозиционную площадь для демонстрации своего творчества?

Ю. О.: Скорее всего, каждый делает то, на что горазд. Власти города часто бессистемно и порой эклектично выбирают урбанистические проекты, иногда же все получается очень складно, хорошо. Художники и их кураторы порой берутся за проекты, которые сами не понимают или которые им не подходят, оттого мы наблюдаем немалое количество непонятного стрит-арта в городском пространстве. Те, кто фундаментален в своем творчестве, хотят поделиться идеей и делают это виртуозно.

Мурал художника из Нью-Йорка Аарона Ли-Хилла на фасаде Культурно-художественного центра КПИ, Киев. Источник фото: Sky Art Foundation

P.M.: Все чаще городские муралы появляются не просто с разрешения, а по поручению представителей местной власти, формальных урбанистов или застройщиков. Иногда тематически муралы «завязаны» не на атмосфере пространства, а на неком посыле, имеющем, к примеру, воспитательный нарратив. Не превращается ли современный стрит-арт в инструмент невербальной пропаганды и как этому можно противостоять?

Ю. О.: Если сильно постараться, то любое искусство можно определить как инструмент невербальной пропаганды, противостоять чему точно не нужно. Это нормально, что искусство чему‑то учит, открывает в нас что‑то новое, иногда побуждает к каким‑то действиям. Стрит-арт — это живой организм, который жив, собственно, благодаря вот этой связи с людьми вокруг себя.

Но вы правы, есть случаи, когда художник не вписывает гармонично свою работу в окружающее пространство, если рисунок неуместен именно там. И это проблема.

А часто хорошие работы закрашиваются коммунальными службами по недоразумению, как, например, было неоднократно с работами Гамлета в Харькове.

Как любое искусство, муралы бывают хорошими и плохими, могут быть вообще не искусством, а лишь обладать его формальными признаками, могут быть искусством, но травмировать публику идеей или способом ее выражения. В общем, история непростая.