Персональный Эдем Эдварда Джеймса

Ирина Исаченко / Ландшафт /
«Las Pozas» - сад в джунглях Мексики, творение скульптора и художника Эдварда Джеймса, по праву считается самым ярким образцом сюрреалистической архитектуры.

Сальвадор Дали называл Эдварда Джеймса «безумным более, чем все сюрреалисты вместе взятые», а сам Джеймс считал себя внуком короля Великобритании Эдуарда VII.

Эдвард родился в семье Эвелин Форбс, которая происходила из старинного дворянского рода, и Уильяма Доджа Джеймса, наследника торгового магната. История аристократической семьи заслуживает того, чтобы стать основой для романа. Детство и юность Эдварда прошло в поместье West Dean House, в графстве Сассекс, окруженном буковыми лесами и просторными лугами.

 

Рене Магритт: Фотопортрет Эдварда Джеймса, повторяющий композицию картины «На пороге свободы», 1937 г. Музей искусств Метрополитен.

В 30-х годах XX века, отвергая буржуазную рациональность, выпускник Оксфорда погрузился в стихию сюрреалистического течения. Джеймс был не просто другом Дали и Магритта, но поддерживал художников материально – скупая картины, оплачивая счета и аренду мастерских. В итоге, его частная коллекция сюрреалистических полотен стала едва ли не самой крупной в мире. И большую часть ее Джеймс продал на аукционе, чтобы вложить деньги в «Las Pozas», сад, который однажды привиделся ему во сне и подтолкнул оставить Англию, отправившись в путешествие в Мексику. Как все сюрреалисты — Эдвард Джеймс верил в знаки и пророчества.

«О, Дон Эдуардо, белый пепел упал и сжег все!»

В 1947 году в городе Куэрнавака Эдвард нанял гида – Плутарко Гастелюма, который рассказал ему о живописных окрестностях деревушки Ксилитла. Там, купаясь в реке в горах горах Сьерра-Мадре, Джеймс получил второй «знак» свыше – сотни тропических бабочек, словно призрачные нимфы, окружили купальщиков. Эдвард выкупил участок площадью более 30 гектаров на высоте 610 метров над уровнем моря. В этом естественном парке было все, что в фантазиях европейца олицетворяло Рай – благоухающие цветы, вечнозеленые деревья с раскидистыми кронами, живописные водопады и скалы с укромными гротами. И первые два десятилетия – Эдварду Джеймсу было этого достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым и свободным от оков цивилизации.

Он посвятил себя разведению орхидей. Словно фанатичный английский садовник он скрещивал местные виды с экземплярами, привезенными с Гавайских островов. Но все цветы были внезапно уничтожены во время природного катаклизма — снегопада в 1962 году. Вернувшись из поездки в Нью-Йорк, вместо 18 тысяч орхидей, Эдвард Джеймс застал на месте сада — кладбище. В тропиках поколениями не было снежных зим, поэтому о защите растений и оранжереях не шло и речи, а местные жители даже не поняли – что происходит, они решили, что снег – это пепел от лесного пожара.

Придя в себя, Эдвард Джеймс, решил, что ему нужен сад, который будет вечным. Даже выехав в Мексику, он не прерывал общения с друзьями-сюрреалистами. Его гостями были художники, поэты и скульпторы. Вечерние беседы под пологом тропического леса, подстегнули воображение Джеймса на создание образов каменного сада.

Убежище для сюрреалистов и оцелотов

Готические арки, лабиринты, лестницы, ведущие в никуда, колонны с капителями в форме лотосов, спирали и обелиски. Бетонные конструкции разворачиваются и свиваются словно гигантские змеи, хаотически переплетаясь друг с другом. Смешение форм и стилей создает эффект монументальной декорации к фантастическому фильму и погружает приходящего в «Las Pozas» человека в безвременье – то ли это город далекого будущего, то ли заброшенные руины буддийских храмов. Эдвард Джеймс не желал подчинятся архитектурным традициям, он хотел создать собственный химерный храм.

«Я построил это святилище, чтобы его населяли мои идеи и мои фантазии»

Фото: Julia Faveri
Фото: Victor Delaqua
Фото: Julia Faveri
Фото: Victor Delaqua
Фото: Julia Faveri

Некоторые из сооружений имеют имена собственные, например — «Лестница в небо», «Дом с тремя историями, которые могут быть пятью», что, впрочем, ничего не значило, поскольку в любой день Джеймс, повинуясь собственным капризам, мог называть их по-новому.

Фото: Julia Faveri

Над сооружением монументальных конструкций работали около полутора сотен местных жителей – каменщики и плотники. Можно сказать, что на протяжении более двух десятков лет эксцентричный миллионер был основным работодателем и кормильцем жителей Ксилитлы. А по вечерам, если Эдвард Джеймс чувствовал прилив вдохновения, он собирал местных ребятишек в одной из комнат причудливого здания «Кинематографа» и устраивал для них театральные представления. «Las Pozas» стал убежищем для десятков животных, на которых охотились мексиканцы – диких кошек, енотов, дикобразов.

Фото: Avery Danziger, 1978 г.

«Я видел такую ​​красоту, какую редко видел один человек; поэтому я буду благодарен за возможность умереть в этой комнате, окруженной лесами, великим зеленым мраком деревьев, и зеленым звуком» — писал Эдвард.

Трагично, однако смерть настигла Эдварда Джеймса не в его персональном, рукотворном Раю, а во время поездки в Италию в 1984 году. На протяжении нескольких лет «Las Pozas» был заброшен, а остатки коллекции Джеймса были распроданы с аукциона, чтобы погасить долги перед строителями. Но в 2007 году «Las Pozas» перешел в собственность Xilitla — благотворительного фонда, созданного друзьями и поклонниками Джеймса для сохранения его сюрреалистического наследия.

Фото: Mikael Jansson, съемка для Vogue, 2016 г.

Источник вдохновения в стиле Jungle

Таинственный сад скульптур стал настоящей Меккой для фотографов, архитекторов и дизайнеров. Они приезжают в «Las Pozas» за вдохновением и новыми «зелеными» идеями.

Фото: Mikael Jansson
Фото: Тim Walker
Фото: Тim Walker
Фото: Тim Walker

Знаменитый фэшн-фотограф Тим Уолкер в 2013 году снял в «Las Pozas» фотосессию для WMagazine c Тильдой Суинтон. «До приезда сюда я не представлял, насколько это великий и невероятно амбициозный проект… Это сила мечтателя» — говорит Уолкер. В 2016 его коллега, фотограф Микаэль Дженсон снял здесь же серию снимков для Vogue.

«Las Pozas» можно считать воплощенной идеей сюрреализма, как определил ее Андре Бретон: «Мысль, (а в нашем случае архитектура) — без какого-либо контроля со стороны разума, освобожденная от какой-либо эстетической или моральной заботы».