Город с высоты: вся палитра мнений. Александр Попов

Раскрыть магистральную тему майского тома PRAGMATIKA.MEDIA «Город с высоты» было бы невозможно без привлечения экспертов. Поэтому мы выясняли у влиятельных девелоперов, архитекторов и урбанистов, как они с высоты собственного опыта оценивают перспективы вертикального развития города? Можно ли считать высотную и сверхвысотную застройку однозначным злом или благом? Решит ли она насущные урбанистические проблемы или, напротив, усугубит их?

Продолжаем публиковать серию интервью. На вопросы PRAGMATIKA.MEDIA ответил сооснователь и директор компании archimatika Александр Попов.

PRAGMATIKA.MEDIA: Куда расти нашим городам — в ширину, бесконечно увеличивая территории субурбий, или по вертикали? Обе стратегии критикуют. Как найти взвешенную позицию между этими двумя крайностями?

Александр Попов: Вертикальный рост — это ведь не та история, которая началась недавно. Вспомним инсулы Древнего Рима и древнего Карфагена — многоэтажные кварталы-острова. Эта тема множество раз трансформировалась каждым новым поколением градостроителей во что‑то свое. В начале XX в. даже существовал футуристический проект многоуровневого города в Нью-Йорке, предполагавший, что пешеходы будут перемещаться по мостам, по верхнему уровню города, а вся инфраструктура с транспортом останется на нижнем. Вопрос вертикального роста — вопрос психологического восприятия соразмерности архитектуры человеку. То, что древними людьми воспринималось как высотное здание (5–6 этажей), нами воспринимается как самая комфортная, соразмерная высотность. Это высотность застройки Парижа времен барона Османа и верхний предел для жизни на этажах без лифта. Именно это и есть наша «голубая линия». Высотка — это то, что выходит за пределы нормального человеческого восприятия. И если углубиться в вопросы психологии, то кто готов выходить за рамки нормы, за пределы восприятия?

Александр Попов, сооснователь и директор компании archimatika

Когда высотное здание возводится героями, мы называем его башней. Когда в средневековой Италии в городах заправляли враждующие между собой кланы, то после очередной победы они строили башню, но другие могли эту башню снести и построить свою. Пример этого можно увидеть в Сан-Джиминьяно — как памятник тем сумасшедшим временам. А есть еще город башен Шибам в Йемене, где дефицит места за крепостной стеной выталкивал здания вверх.

Какие еще образы связаны со словом «башня»? Это может быть дом Бога; ацтекские пирамиды, куда на встречу с божественным отправлялись те, кто выдержал кровавое испытание; это крепость, трепетно оберегаемая защитниками. Высота может восприниматься нами как пространство страха перед великим и неизведанным пространством, которое неподвластно и непостижимо человеку. А может — как жилище героя, который достиг сокровища и защищает обретенное.

И на другом полюсе ассоциаций — башня — дом человека, одного из многих, которого плотность жизни в большом городе выталкивает вверх. Как по закону гидравлики, повышенная плотность жизни в городе разряжается выталкиванием массы вверх. В этой массе — человеческие единицы, которые вознеслись в высоту не по собственной воле, а просто потому что оказались в городе, где всем желающих не хватает места.

Кто герои нашего времени? Жители пентхаусов — те, кто, прорываясь сквозь все социальные ограничения, карабкаются вверх. Они воспринимают высоту как победу. Наша человеческая психика эволюционно построена таким образом, что новые ситуации и новые смыслы наслаиваются на все записанное предыдущими поколениями. Подобно тому, как сохраняются физические рудименты и атавизмы (хвост или волосы на теле), так и в нашем сознании и бессознательном сохраняется страх высоты, образ парящего в высоте Бога и дарящий надежду образ отважного, возводящего и защищающего башню героя.

А для кого район высоток становится неестественной, агрессивной средой? Для обычного человека, не-героя, которого выталкивает наверх «гидравлика». Среднестатистический человек не стремится вверх, но он вынужден — внешние силы толкают его просто по причине ограниченности площади. И не важно, кого именно из ничего не подозревающих homo sapiens выталкивает на вершину небоскреба случайный выбор сосуществования в условиях повышенной плотности.

При этом подняться на Бурдж-Халифу и взглянуть свысока на город — это фан, способ приобщиться к миру героев. Но всем ли понравится выходить на балкон и не видеть плит мощения, деревьев, травы, когда люди внизу — крошечные точки, ползущие по тротуару? Это вызывает дискомфорт.

У каждого из нас в подсознании сохранился записанный предками трепет перед высшими силами и восхищение отвагой и смелостью противостоящих им. Либо один, либо другой из этих паттернов активируется, и мы получаем либо страдающую душу, заброшенную на нечеловеческую высоту, либо героя, преодолевающего этот страх, обретающего величие высоты, и затем ревностно защищающего обретенное. Что выбирать — первое или второе — вопрос уже личных предпочтений конкретного человека! Постановка вопроса обусловлена нашей природой из, образно выражаясь, спиралью накрученных эволюционных пластов. А существует ли третий вариант отношения к высоте? Можно ли обойтись без страха, который доминирует или же который удается преодолеть? Да разве что сомнамбулы, следующие по головокружительным маршрутам во сне, могут предложить альтернативу! Но и то, до тех пор, пока не проснутся и не «подгрузят» человеческое восприятие реальности.

Гонконг. Quarry Bay — Yick Cheong Building Источник изображения: Tavarius / Shutterstock.com

Поэтому, с моей точки зрения, проблема восприятия высотного строительства находится вне архитектурной плоскости, вне архитектурных категорий. Мы все‑таки строим декорации, а люди — персонажи, которые живут в них. Нет, это не означает, что архитекторы должны оставаться безучастными к этим процессам, но надо понимать, в какой плоскости их рассматривать. Каким бы красивым мы ни создали высотный дворец, никакой архитектурной формой мы не убедим простого человека, принудительно вытолкнутого вверх, быть с нами солидарным. Никакой архитектурой мы не превратим людей в социальных альпинистов, если у них нет для этого причин. И никогда ни в каком из обществ героями не были все поголовно. Это всегда ограниченная категория. Ответом из архитектурной плоскости может стать определение типологии объектов в зависимости от того, для кого мы строим. Если мы возводим высотку для покорителей высоты — прекрасно, мы наверняка имеем шанс получить восторг и понимание. Если же строим современную инсулу — совсем иное дело. Города, которые выталкивают обывателей наверх, обречены. Люди не хотят жить в этих условиях. Да, они вынуждены жить в небоскребах, потому что на Манхэттене высок заработок, и человек вынужден вести такой образ жизни, поскольку нарабатывает себе капитал. Еще до пандемии образ жизни человека, который начинал зарабатывать на Манхэттене, был следующим: семья живет во Флориде, в доме, а добытчик — в Нью-Йорке. Сначала снимает квартиру, потом, возможно, покупает. Существуют и промежуточные варианты, когда вся семья располагается где‑то в пригороде. На Манхэттене же обитают герои, которые прорвались и могут обеспечить себе пространство в пентхаусе. Когда бизнес развивается, человек уже может полгода жить в мегаполисе, а полгода проводить с семьей во Флориде.

P.M.: Как повлиял на этот расклад карантин и как повлияют, возможно, новые волны пандемии?

А. П.: Карантин продемонстрировал нам возможность дистанцироваться от офиса. И люди побежали с Манхэттена. Ни самобытная культура, ни уникальная сфера обслуживания не удержали их. Просто потому что на этих узких улицах дискомфортно, неприятно жить в‑ и на фоне высоток. Люди убегают. И этот процесс продолжится.

Если мы планируем строить башни для героев, то имеем все шансы на успех. Во всех городах есть высотный бизнес-центр, сити, и люди, которым там нравится. Но это их осознанный выбор. Ключевой момент, который является причиной повышенной плотности городов, — необходимость контактов между людьми, а это транспортные проблемы. Фактор 40‑минутной доступности заставляет людей выбирать менее комфортное жилье, чем им бы хотелось, просто потому что это жилье ближе к офису. Но те факторы, которые вывел на поверхность карантин — стремление к дистанционному общению и дистанционному решению вопросов, улучшение сервисов и формирование привычки дистанционной работы, — ведут к снижению плотности. Если у тебя есть возможность жить там, где ты хочешь, и большинство вопросов решать дистанционно — прекрасно! И если будут развиваться системы гиперлупа, которые позволят людям сократить время на перемещение, плотность тоже будет снижаться.

P.M.: Кого прежде всего должен волновать вопрос, будет снижаться или расти плотность? Архитекторов, урбанистов?

А. П.: Город, городские власти. Насколько высокой должна быть плотность и какой ценой она достигается? Можно экономить на инфраструктуре и транспорте, повышая высотность в городе, а можно развивать инфраструктуру и позволить людям жить там, где им нравится, и при этом быстро добираться в любую точку города. Это также вопрос диверсификации центров. Существует исторически сложившийся иерархический принцип формирования города: к примеру, есть королевский дворец, вокруг него жилье придворных, которым жизненно важно находиться рядом с точкой принятия решений. У тебя может быть прекрасное поместье, но ты почему‑то тянешься в Версаль, покупаешь себе домик где‑то поблизости. Вся эта историческая система базировалась на необходимости личного контакта, личного общения. Пока и эпидемии не удалось изменить это радикально — мы все равно прорываемся в офисы, где работаем эффективнее, чем в цифровых пространствах. Но если раньше иначе и быть не могло, то теперь появилась альтернатива. Когда возникли высотки? В конце XIX — нач. XX вв., когда численность населения, потребность в общении и прогресс вошли в фазу быстрого роста. Сейчас снижается рождаемость. Сергей Капица сформулировал теорию, что 10 млрд — это цифра, к которой естественно стремится человеческая популяция. И цивилизованные, развитые страны уже достаточно развились, чтобы и их граждане жили дольше, и прирост населения не увеличивался стремительно, поэтому демография там «стала на паузу». Так что опасаться глобального перенаселения нет оснований. И хотя все это не является для героев причиной отказаться от стремления вверх, но дает возможность обывателям выбирать для себя комфортную среду.

P.M.: Так все-таки нам правильнее ограничить вертикальную экспансию?

А. П.: Вопрос не в том, правильно или нет. Вопрос в свободе выбора и понимании счастья. Проблема мегаполисов в том, что большое число обывателей (в хорошем смысле слова) вынуждены жить в высокоплотной среде. У них не существовало иного выбора, и как только они покидали такую среду — сразу теряли в доходе. Недаром же американская мечта заключалась в том, чтобы уехать в субурбию, но не сойти с дистанции — иметь возможность жить за городом, но быстро, по хорошим дорогам, приезжать в офис. Не случайно и трехступенчатое американское деление городов на субурбию, мидлтаун и сити — собственно, город героев, преодолевающих страх высоты. Между комфортным
для героев сити и удобной для обывателей субурбией сформировалась совершенно некомфортная, плотная среда мидлтауна, своего рода западня, серая зона, где зависли люди, которые не хотят здесь жить, но не могут позволить себе иного. И глобальная социальная и отчасти архитектурная проблема заключается в том, чтобы решить, как обеспечить огромному количеству людей пространство, нужное им для счастья.

Киевские Позняки, Осокорки — это наш мидлтаун, где проблема залита в бетон. Как сделать застройку такой, чтобы все, кого пугает высота, могли жить в малоэтажных зданиях, — вот это наша повестка. И наша демография такова, что это вполне возможно. В той же Калькутте, к примеру, вообще пока нет никаких оснований думать об этом, поскольку рост населения неизбежно заставляет уплотняться.

432 Park Avenue. Нью-Йорк. Фото: Miikka Airikkala / unsplash

P.M.: Вы упомянули утопические проекты начала XX в. о многоуровневых городах. Почему, как считаете, эти планы до сих пор так и остались нереализованными?

А. П.: Есть ограничения чисто организационного характера. Кто организовывает эспланады, дороги, метро? Власть. И жители любого города ругают свои муниципалитеты, поскольку они реактивные просто по своей структуре, по своим возможностям. Такая система не способна обустраивать многоуровневые пространства. Здесь с одним бы слоем разобраться — где газ проходит, а где метро. А когда город превращается в 3D, то наши менеджеры просто не справляются. Когда‑то не существовало канализации, потому что это было слишком сложно с организационной точки зрения. Хотя это маркер цивилизации. Появилась канализация — историки говорят: город достиг точки цивилизационного развития. Лондон дорос до канализации лишь в XIX в. Поэтому одно дело нарисовать многослойный город на бумаге, совсем другое — его реализовать. Я думаю, когда искусственный интеллект разовьется до такого уровня, что на него можно будет положиться, тогда мы созреем для более сложных
структур.

P.M.: Рост городов вверх способен ли сам по себе решить проблемы с трафиком и экологией или лишь усугубит их?

А. П.: Уплотнение — ответ на желание большого числа людей быть вместе, ответ на перенаселение и на стремление экономить время на перемещения. Если мы переживаем, что любой автомобиль с бензиновым двигателем ухудшает окружающую среду, то, казалось бы, логично построить небоскреб, всех поселить вместе и перемещаться электрическим лифтом. Но в качестве альтернативы появились и электромобили. Так что вопрос перемещения вполне решаем. Вопрос общения теперь решаем с помощью цифровых платформ. Поэтому кроме того героизма, о котором я говорил, и желания жить поближе к социальному лифту, находящемуся плюс-минус рядом с физическим центром города, — веских оснований уплотнения не существует. Все 10 млрд населения — константа Капицы — могут свободно расселиться в городе без превышения пятиэтажного уровня.

 

/Материал опубликован на страницах #31 тома PRAGMATIKA.MEDIA/